Русалка издала яростный вопль, нахлынувший на Мари-Жозеф, словно приливная волна.

— Пожалуйста, русалка, не надо, умоляю! — прошептала Мари-Жозеф. — Вдруг это твой последний шанс, поведай им прекрасную историю, расскажи о морских созданиях, о великих бурях, об Атлантиде…

Русалка пробормотала «да», обещая ей чудесное повествование, необычайную, прекрасную историю, при условии, что Мари-Жозеф будет переводить.

Не сводя глаз с его величества, Мари-Жозеф попыталась претворить создаваемые сознанием русалки образы в слова.

— За что вы убили моего возлюбленного и рассекли его тело?

Ив побледнел, несмотря на загар, так, что кожа его обрела серый оттенок.

— Если вы хотели увидеть, что у него внутри, вам достаточно было дотронуться до него голосом.

Рисунок возник под пальцами Мари-Жозеф, словно русалка выжгла его на бумаге. Вот живой, наслаждающийся каждым мигом бытия водяной ныряет на дно морское, а внутри его тела ясно, отчетливо видны кости и органы.

— За что вы убили моего дорогого возлюбленного, с которым меня соединяло…

Онемев от смущения, Мари-Жозеф тщилась подобрать какой-то перифраз сказанного русалкой, который не оскорбил бы слуха короля…

— …блаженство плотской любви?

Перед Мари-Жозеф предстало изувеченное тело водяного, медленно опускающееся в мрачные морские глубины. Русалка плыла рядом с ним, оплакивая его, а ее соленые слезы стекали в соленую воду.

— Вы лишили его не только жизни, — произнесла Мари-Жозеф, — но и достойного погребения.

Русалка погружалась в глубину рядом с телом своего возлюбленного, сплетая пряди волос, живых и мертвых, темно-зеленых со светло-зелеными.

— Убив его, вы должны были вывезти его тело в открытое море и там захоронить с почестями.

Она опускалась все глубже и глубже в морскую бездну, провожая в последний путь тело возлюбленного. Слезы затуманили взор Мари-Жозеф и закапали на рисунок, однако образы, создаваемые песней русалки, не утратили четкости и ясности. Мари-Жозеф боялась, что русалка хочет покончить с собой.

Тело водяного погрузилось во тьму, озаряемую кружащимся, сияющим водоворотом. Светящиеся создания выделялись на фоне мрака, точно созвездия — на ночном небе. Ножом, выточенным из раковины, русалка отрезала прядь волос возлюбленного, а сейчас, в фонтане, в задумчивости перебирала ее пальцами, светло-зеленую на фоне темно-зеленых.

— Он дал мне на память безделушку, блестящий камешек, чтобы я носила его в волосах. Я хотела захоронить этот блестящий камешек вместе с ним.

Песнь русалки постепенно смолкала; образ мертвого водяного, погружающегося во тьму, что царит ниже крошечных живых фонариков и сияющих живых лент, постепенно тускнел и наконец исчез. Образы поблекли и растворились в пустоте. Склонив голову, Мари-Жозеф отерла слезы рукавом. Перед ее взором снова предстал реальный мир.

Сердце у нее замерло, когда она поняла, что его величество хмурится, его святейшество глядит с самым свирепым видом, Ив вот-вот лишится чувств, а придворные в ужасе перешептываются. Однако слушатели-простолюдины вздыхали, а некоторые даже прослезились от жалости. Граф Люсьен за спиной его величества устремил взгляд на пол. Локоны парика скрывали его лицо.

— Это все, — прошептала Мари-Жозеф.

— Языческий обряд, — проронил его святейшество. — Вы услышали о таких нечестивых церемониях от дикарей, мадемуазель де ла Круа?

Его величество поднялся с кресла:

— Неужели морская тварь не хочет оставить себе блестящий камешек на память о водяном?

Лоррен засмеялся шутке его величества, наслаждаясь тревогой Мари-Жозеф. Месье чуть слышно усмехнулся, но вся эта история явно не столько развеселила, сколько опечалила его.

Русалка пропела томительно прекрасную мелодию, живое воплощение любви и горя.

— Я хотела захоронить блестящий камешек вместе с ним, — пропела Мари-Жозеф, воссоздавая русалочьи образы, — опустить камешек в бездну вместе с телом моего возлюбленного в знак того, что и я когда-нибудь умру и в смерти воссоединюсь с ним.

— Так, значит, — осторожно спросил его величество, — она не притязает на бессмертие?

— Нет, ваше величество.

— Мы все обретаем бессмертие в любви Господней, — подчеркнул его святейшество. — А верит ли морская тварь в воскресение мертвых? В жизнь вечную в Господе?

— Жизнь вечна сама по себе, — пропела Мари-Жозеф, вторя его святейшеству. — Люди живут, люди зачинают и рождают новую жизнь, люди умирают. Люди никогда не возвращаются.

На лице его святейшества изобразилось крайнее отвращение.

— Это уже не смешно, мадемуазель де ла Круа! Вы переходите всякие границы! Даже язычники более благочестивы! Вы осмеливаетесь излагать еретические идеи!

— Я не выдумала ее историю, ваше святейшество, — стала оправдываться Мари-Жозеф. — Пожалуйста, пожалуйста, поверьте! Именно так все рассказала мне морская женщина, а она не знает, что такое ересь…