— Нет, ваше святейшество.

— Тогда что заставляет вас предположить, будто ваша сестра права, а Церковь заблуждается?

— Не заблуждается! — горячо воскликнул Ив. — Я лишь полагаю, что Господь сподобил меня стать свидетелем чуда. Возможно, он возвысил морских тварей, даровав им человеческий разум!

— Это создание безобразно и нелепо, — возмутился его святейшество. — Оно ничем не напоминает человека!

— Шерзад не столь безобразна, как я, — неожиданно произнес граф Люсьен голосом нежным, словно лепестки роз: прекрасным, совершенным, без шипов. — А ведь я человек. Впрочем, конечно, я очень богат.

Мари-Жозеф едва удержалась, чтобы не броситься к нему, не обнять, не крикнуть, что он совсем не такой, что он великолепен.

Иннокентий встал с кресла и в ярости воззрился на Люсьена:

— Вы отрицаете существование Господа! Может быть, Великий инквизитор был прав. Возможно, вы и эти уродливые твари действительно дьяволово отродье!

— Мои родители были бы весьма оскорблены, если бы им довелось это услышать, — невозмутимо произнес Люсьен.

— Полно, Кретьен, оставьте свои атеистические шутки, — сказал его величество.

— Кретьен! — Его святейшество с отвращением выплюнул это слово, которое обыкновенно произносил с благоговением. — Само ваше имя — издевательство над всем, что дорого верующему.

— Столь издевательское имя дал моим предкам за беспорочную службу Карл Великий.

— Кузен, — обратился Людовик к Иннокентию, — месье де Кретьен пользуется моим покровительством, невзирая на свои взгляды и даже на безбожие.

— Ваше величество, — взмолилась Мари-Жозеф, — вы — христианнейший монарх. Станьте защитником и благодетелем русалок, и обращение их в христианство послужит вашей вящей славе!

— Это лишь уловка, с помощью которой вы намерены спасти свою питомицу! — возразил Людовик.

— Не стану скрывать, самая мысль о ее гибели мне невыносима, — призналась Мари-Жозеф. — Но я и вправду верю, что она женщина. Сир, вкусив ее плоти, вы рискуете запятнать свою бессмертную душу.

Людовик откинулся на спинку кресла; блестящие каштановые локоны парика больше не в силах были скрыть его утомление и старость.

— Мари-Жозеф, дитя мое, — произнес он, — я правлю вот уже пятьдесят лет. По сравнению с тем, что я совершил ради славы Франции, каннибализм — сущая мелочь.

Мари-Жозеф была столь потрясена, что не нашлась с ответом.

— Вы обязаны отдать мне морскую тварь, кузен, — потребовал Иннокентий.

— Обязан?

— Ее необходимо всесторонне изучить. Она опасна. Если отец де ла Круа ошибается и в эту тварь действительно вселился демон, то над ней надлежит совершить обряд экзорцизма. Однако нельзя исключать, что отец де ла Круа прав, и тогда мы стали свидетелями чуда, которое Господь явил нам в своем творении. Если это воистину так, это создание следует обратить в христианство, открыть ему Бога, исцелить от всех языческих заблуждений, ради славы Господней…

— Уж лучше я подарю вам павиана, — перебил папу Людовик, — вы с таким же успехом можете обратить в христианство его.

Оскорбленный, его святейшество поднялся с кресла.

— Простите меня, — произнес он, — я удалюсь. Я дряхлый старец, и ваше упорное сопротивление меня утомило. Отец де ла Круа, следуйте за мной.

С этими словами он с достоинством покинул комнату.

— Прошу извинить меня, ваше величество, — сказал Ив. — Пожалуйста, простите.

— Уходите! — велел король. — Оставьте меня в покое!

Ив склонился перед его величеством в глубоком поклоне и поспешил вслед за Иннокентием.

Мари-Жозеф вонзила ногти в ладони. Глаза у нее защипало от слез. Сквозь открытое окно в комнату прохладный ветерок внес песнь Шерзад, горестный плач по возлюбленному.

— Вам не следовало раздражать святого отца, моего кузена, месье де Кретьен, — упрекнул его Людовик.

— Простите мне дурные манеры, ваше величество. Ваш святой отец не устает изумлять меня ненавистью, которую он мне демонстрирует.

— Вам-то что за дело до святых отцов?

— Ровно никакого, ваше величество, но я всякий раз удивляюсь, когда они обнаруживают свое лицемерие.

— Он нужен мне как союзник. Франция нуждается в его святейшестве, в его войсках и в его казне.

— Если бы вы только согласились восстановить их в правах, протестанты стали бы служить вам верой и правдой…

Мадам де Ментенон резко подняла голову, в негодовании воззрившись на Люсьена; его величество отвечал, сдерживая ярость:

— Не стоит гневить меня, Кретьен. Вам посчастливилось, что вы всего-навсего атеист, а не протестант.