— Мадемуазель де ла Круа!

Как только к Мари-Жозеф подошел мушкетер, Шерзад соскользнула в бассейн и ушла под воду. Она замерла на дне вверх лицом, невидящим взором уставившись перед собой и ожидая смерти.

— Пойдемте со мной.

Стражник отпер клетку, выпустив Мари-Жозеф, и тотчас снова запер за ней дверь.

К удивлению Мари-Жозеф, возле шатра ее поджидала Заши. Кобыла ткнулась в нее мордой, прося, чтобы ее погладили.

«Мне-то уж казалось, что все у меня отнято, — подумала Мари-Жозеф, — даже Заши: и жизнь Шерзад, и расположение брата, и общество сестры. И Люсьен».

Она ни разу не видела Люсьена после окончания пира, который, несмотря на отсутствие зажаренной русалки, произвел истинный фурор. Он длился и после заката, когда слуги убрали цветы и заменили их канделябрами, и после полуночи, когда слуги заменили оплывшие свечи и внесли новую перемену блюд. Впрочем, Мари-Жозеф не смогла проглотить ни кусочка.

Под конец пиршества его величество вручил шевалье де Лоррену кошель с тысячей золотых луидоров. Выполняя обязанности Люсьена, шевалье от имени монарха вознаградил месье Бурсена.

Одновременно стражники, учтиво поклонившись Люсьену, проворно и тихо его увели.

— Не беспокойтесь, — попросил он.

Но она с тех пор только и делала, что беспокоилась.

Она села в седло, и Заши загарцевала, норовя полететь стрелой и с легкостью обойти тяжелых коней королевской стражи. Мари-Жозеф успокоила ее, погладив по шее. Даже если Заши унесет ее отсюда, перелетев через дворцовые крыши, бежать ей все равно некуда.

Мушкетеры отконвоировали ее на холм, во дворец.

Вступив в зал заседаний совета, она невольно ахнула. Перед королем возвышались груды серебряных и золотых слитков, сундуки, полные золотых монет, горы золотых украшений и драгоценных камней.

Король задумчиво поигрывал тяжелой золотой чашей. Мари-Жозеф, сделав реверанс, преклонила перед монархом колени.

— Что говорит ваша морская тварь?

— Ничего, сир. Она не поет и отказывается от пищи. Если вы ее не отпустите, ее смерть будет на вашей совести.

— На моей совести множество смертей, мадемуазель де ла Круа.

— Но вы же не хотите совершить умышленное убийство? Мы — Люсьен, Ив и я — уже однажды избавили вас от греха. Мы спасли вашу душу.

— Почему вы не хотите оставить эту навязчивую идею? — вскричал король.

— Потому что моя подруга Шерзад в отчаянии, она умирает.

— Тварям неведомо отчаяние. Если русалка не угодит мне, я могу передать ее в руки святой инквизиции моего кузена.

Он поставил чашу на стол. Сегодня он был облачен в темно-коричневые и черные тона, лишь слегка смягченные золотым кружевом.

Он протянул Мари-Жозеф руку. Она сомкнула пальцы на его ладони, и он помог ей подняться на ноги, словно они вернулись на плавучий помост Большого канала и вот-вот сделают первые танцевальные па.

— А лучше съем ее — так будет милосерднее.

Мари-Жозеф хотелось расплакаться: «Вы же обещали! Вы великий король — и нарушаете свое слово! Как вы можете обмануть меня и Шерзад и разбить сердце Люсьену?»

— Ваше величество, — как можно спокойнее произнесла она, — в вашей власти уничтожить ее. В вашей власти погубить меня, и моего брата, и Люсьена, а он любит вас.

— Вы хотите сказать, что не любите меня, мадемуазель де ла Круа?

— Люблю, ваше величество, но не так, как Люсьен.

— Он любит вас больше, чем меня.

— Знаю, ваше величество, но это не означает, что он любит вас меньше. Что с ним, ваше величество?

— Он жив.

— Вы не?..

— Я всего лишь выгнал его агентов из числа своей стражи. Его тело причиняет ему такие страдания, что мне совершенно ни к чему его пытать.

— Я могу его увидеть?

— Я подумаю об этом.

— Сир, в вашей власти помиловать нас всех.

— Вы даже упрямее вашей матери!

Мари-Жозеф не выдержала и взорвалась:

— Она… Вы… Моя мать всецело предалась вам!

— Она отвергла…

Мари-Жозеф с безграничным удивлением увидела, как он погрустнел, а глаза его наполнились слезами.

— Она отвергла все, что я жаждал ей дать.

Он отвернулся и, овладев собой, принял свой обычный бесстрастный облик.

— Пойдемте со мною. Убедите ее исполнить мою волю.

На какое-то безумное мгновение Мари-Жозеф показалось, будто он говорит о ее матери.