Мари-Жозеф бросилась к шатру русалки. Фонарь внутри погас; факел у входа освещал лишь откидной полог, украшенный солнечным диском.

— Прежде чем войти, произнесите молитву!

— Совершите экзотизм!

— Он хотел сказать «экзорцизм»!

— Там нет никакой нечистой силы!

— Помилуйте, мы сами слышали!

— А как они крыльями-то били!

— Кожистыми, точь-в-точь летучие мыши!

Ив схватил факел, отбросил полог и вошел в шатер. Запыхавшаяся от бега, Мари-Жозеф проскользнула мимо мушкетеров вслед за братом.

Внутри все как будто осталось непотревоженным, лабораторное оборудование стояло на месте, по доскам настила тихонько постукивали капли от тающего льда, фонтан по-прежнему окружала клетка. В воздухе ощущался тяжелый запах разлагающейся рыбы и противогнилостного раствора. Его-то, решила Мари-Жозеф, мушкетеры и приняли за серный смрад.

Она верила в демонов и нечистую силу: если верить в Бога и Его ангелов, можно ли отрицать существование демонов? — но думала, что ныне, в век науки и прогресса, демоны не часто удостаивают своим вниманием земную юдоль. К тому же у русалки не больше шансов их лицезреть, чем у слона или павианов в зверинце его величества.

Мари-Жозеф хихикнула, представив себе демона на пикнике в королевском зверинце.

Ив порывисто обернулся на ее смех.

— Нечему тут хихикать! — заявил он. — Тебе вообще пора спать!

— Да я бы и сама не отказалась.

— Суеверные идиоты! — пробормотал Ив. — Вот уж действительно, узрели нечистую силу.

Пламя факела отразилось в лужице воды, неизвестно откуда взявшейся на гладко оструганных досках.

— Ив…

Водяная струйка вела от фонтана к лабораторным инструментам. Дверь в клетку была распахнута.

Ив с проклятием бросился к секционному столу. Мари-Жозеф кинулась в клетку.

Русалка покачивалась на воде в нескольких саженях от помоста, волосы веером расходились вокруг ее плеч. В пламени факела глаза у нее горели зловещим огнем, словно у кошки. Она тихо напевала какую-то мрачную мелодию.

— Ив, она здесь, все хорошо, она не ранена…

— Не подходи, тут повсюду битое стекло. Ты ведь босая?

— А ты?

Ив со звоном смел осколки в ведро.

— У меня ступни совсем задубели: мы же привыкли в плавании обходиться без сапог.

Ив вошел в клетку и встал рядом с Мари-Жозеф, держа факел над самой водой. Искорка упала в волны и с шипением потухла. Русалка ощерилась, издала негодующий свист и нырнула в глубину.

— Она выползла отсюда! Она вскарабкалась по ступенькам! Я и не предполагал, что русалки способны передвигаться по суше. Она опрокинула склянку и бежала обратно в бассейн. Наверное, я просто прикрыл дверь клетки, но не запер.

— Ты же при мне ее проверил, — возразила Мари-Жозеф. — Ты запер ее на засов и даже потряс на всякий случай.

Он пожал плечами:

— Не может быть! Завтра попрошу еще и цепь.

Ив почти упал на стул и застыл, сгорбившись, опустив голову… Длинные черные спутанные волосы скрыли его лицо. Мари-Жозеф поспешно подхватила выпавший из его руки факел, села рядом и обняла его плечи.

Он потрепал ее по руке.

— Я просто устал, — пробормотал он.

— У тебя столько работы, — вкрадчиво произнесла Мари-Жозеф, — позволь тебе помочь.

— Это было бы нарушением этикета.

— В детстве я тебе недурно ассистировала, да и сейчас не растеряла своих умений.

Она боялась, что он наотрез ей откажет. «Я больше не узнаю брата, — печально подумала она. — Я уже не могу угадать заранее, что он ответит, как он поступит».

Он поднял голову, нахмурился и помолчал.

— А в чем состоит твоя служба при мадемуазель?

Мари-Жозеф хихикнула:

— Иногда мне приходится держать ее платок, если мадемуазель д’Арманьяк не успеет завладеть им первой. Она и не заметит, если я отлучусь. Я только скажу, что я нужна тебе, что мы будем исследовать русалок к вящей славе его величества…

Он повеселел:

— Я был бы благодарен тебе за помощь. Ты по-прежнему небрезглива?

— Брезглива! Скажешь тоже!

Она рассмеялась.

— Ты готова описывать вскрытие?

— С радостью!

— Мне придется посвятить препарированию все свое время. Присмотришь за живой русалкой? Будешь ее кормить…

— А как же! А еще я ее приручу.

— Уж и не знаю, какие тебе понадобятся уловки и ухищрения, чтобы заставить ее есть.

Он улыбнулся чудесной улыбкой, и на миг с его лица исчезла усталость.