В апартаментах Лотты фрейлины потребовали, чтобы их причесала Оделетт. Лотта увлекла Мари-Жозеф за собой, на приоконный диванчик, чтобы без помех пошептаться.

— Надо же, как вас от всего оберегали! — удивилась Лотта.

— Конечно, вы же знаете!

— Шлюха — это женщина, которая продает себя за деньги.

— На Мартинике мы назвали бы ее рабыней или крепостной, если она сама продала себя в рабство.

— Боже, я не о том! Я о женщинах, которые продают свое тело.

Мари-Жозеф ошеломленно покачала головой.

— Которые продают свое тело мужчинам. Любому, кто только захочет. — И, потеряв терпение, Лотта решительно добавила: — Вступают с ними в связь!

— Вступают в связь? — непонимающе переспросила Мари-Жозеф. — То есть совершают прелюбодеяние? Вне брака?

— Какого брака? Вы, верно, совсем дурочка.

— Я…

Мари-Жозеф замолчала. С ее стороны было бы нарушением этикета защищаться от насмешек августейшей покровительницы, хотя ее и оскорбил пыл, с которым Лотта подняла ее на смех.

«Ты слишком вознеслась, — сказала себе Мари-Жозеф, — и получила по заслугам. Поделом тебе».

— Не сердитесь, я не хотела вас обидеть! — сказала Лотта. — Простите меня. Мне предстоит научить вас очень и очень многому: я все дивлюсь, как это монахини сумели воспитать вас в таком неведении!

— Они лишь надеялись уберечь от зла мою невинность, — промолвила Мари-Жозеф. — Сестры во Христе и сами невинны. Они ничего не знают о… — Она перешла на шепот.

— О шлюхах и блуде? — громко заключила Лотта. — Я расскажу вам о Нинон де Ланкло, я ведь с ней знакома — только бы об этом не узнали его величество или мама! — но, разумеется, она не шлюха, а куртизанка.

— А что это значит?

Лотта объяснила разницу, хотя Мари-Жозеф выяснение этой разницы напоминало дискуссию о том, сколько ангелов могут поместиться на кончике иглы.

В школе монахини без конца твердили о греховности плоти, но смысл их зловещих и загадочных предупреждений от Мари-Жозеф ускользал. Только однажды она решилась спросить, что такое прелюбодеяние, а проведя потом неделю в полном одиночестве в комнате на хлебе и воде, не избавилась от своего не подобающего девице любопытства, однако отныне стала осторожнее и не спешила задавать вопросы. Единственное благочестивое убеждение, которое она вынесла из наказания, заключалось в том, что близость между мужчиной и женщиной греховна, неприятна и обязательна в браке.

В возрасте Лотты Мари-Жозеф горько оплакивала покойных родителей, которые так любили друг друга, любили ее и Ива и которым пришлось обречь себя на горе и муки, чтобы создать семью и произвести на свет потомство. Она оплакивала их и думала, что ей и ее будущему мужу тоже придется пройти через это, чтобы ее дети могли насладиться тем же блаженством, какое в детстве выпало ей на долю. Она надеялась, что сумеет это вынести, и размышляла, почему Господь создал мир таким. А вдруг это Господня шутка? Но когда она спросила об этом священника на исповеди, тот рассмеялся. А потом сказал, что люди не должны любить друг друга, ибо такая любовь греховна. Людям надлежит возлюбить Господа, ибо единственно любовь к Нему освящает и возносит над греховными помыслами. После этого священник наложил на нее столь тяжкую епитимью, что уж лучше бы, думалось Мари-Жозеф, ее просто поколотили.

Однажды мать настоятельница прочитала воспитанницам лекцию о прелюбодеянии. Прослушав ее предостережения, девицы пришли в такое смятение и волнение, что всю ночь перешептывались, вместо того чтобы спать. Явившись в полночь проверить, как ведут себя их воспитанницы, сестры услышали шепот. В ту ночь и весь последующий месяц монахини спали в девичьем дортуаре, неподвижные и бдительные, и зорко следили за тем, чтобы воспитанницы не перешептывались и спали, как полагается по правилам приличия, на спине, вытянув руки поверх одеяла.

— Теперь вы знаете, кто такая Нинон де Ланкло, — заключила Лотта. — Она славится остроумием и была любимицей всего Парижа, а ведь она куртизанка.

— Она совершила смертный грех, — возразила Мари-Жозеф.

— Что ж, значит, весь двор после смерти попадет в ад!

— Не весь! Мадам, например, нет…

— Да, — согласилась Лотта, — бедная мама избежит этой участи.

— И его величество тоже!

— Сейчас-то, конечно, он добродетелен, но в молодости был развратник, каких поискать!

— Боже, как вы смеете говорить в таком тоне о его величестве!

— А откуда, по-вашему, взялся весь этот мышиный помет?

Мари-Жозеф попыталась примирить свое убеждение, что дети есть следствие только законного брака, с неоспоримым фактом существования герцога дю Мэна, его братьев и сестер, его сводной сестры.

— Его величество вправе поступать, как ему заблагорассудится, — сказала Мари-Жозеф.

А вдруг, подумала Мари-Жозеф, для своего помазанника Господь Бог как-то облагородил ужасный процесс зачатия и деторождения? Тогда было бы понятно, откуда у него взялось столько детей.