Марк.

Тот, о котором я запретила себе сожалеть.

И как бы я не сопротивлялась, как бы не говорила, что всё навсегда похоронено и забыто, воспоминания, вырвавшись из дальних уголков моей памяти, снова вернули меня на год назад в предрождественский Нью-Йорк – в то время, когда я едва-едва не поверила в волшебство.

Отвезите нас куда-нибудь в Нью-Йорк

«Интуиция», 2001г.

Мама говорила, что я родилась старушкой. В отличие от своих сверстников, мне никогда не было скучно со старшим поколением: ни в пору моего детства, ни когда я стала старше, и визиты к бабушке в Квебек случались не чаще двух раз в год. Всегда это было событие. Бабушка делала из моего приезда настоящий праздник: с накрытым столом, заставленным моими любимыми лакомствами, и целым сонмом своих подружек, призванных порадоваться успехам американской внучки Мари Фремон. Когда расспросы прекращались, а посуда убиралась, над столом загорался ярко-красный абажур из тонкого китайского шёлка, из бабушкиного бюро доставались большие, пахнущие гвоздикой альбомы: начиналась моя любимая часть вечера. Чёрно-белые фотографические карточки – именно так бабушка называла фотографии – передавались из рук в руки, и в который раз я окуналась в мир, где все собравшиеся за столом были молоды. И пусть я наизусть знала историю, как Феликс Фремон, запинаясь, впервые сделал Мари Дувэ предложение, а она, не разобравшись, послала его подальше; или сколько любовников было у Элен Руаяль, пока она не встретила своего Густава – мне всегда было интересно.

Я любила смотреть, как оживают их лица. Как начинают светиться глаза при воспоминании о времени, когда они были счастливы. Как задорно смеётся бабушка, когда подруги подшучивают над ней. И передо мной была уже не маленькая седовласая старушка, а молодая, красивая девушка, стоящая под руку с невзрачным молодым человеком в плохо сидящем костюме – любовью всей её жизни, моим дедом Феликсом. Я с завистью наблюдала, как теплеют её глаза, когда она проводит костлявым пальчиком по его лицу. Когда бабушка вновь поднимает на меня взгляд, я понимаю, что никогда в жизни она не была счастлива так, как в день, когда был сделан этот снимок. И что все долгие годы жизни с дедушкой, и после – когда бабушка осталась одна – воспоминания о временах молодости наполняют её душу светом.

Фотографии передавались из рук в руки. Постепенно на них появлялись моя мама, мой дядя Алек, тётя Лорен. Потом мы перемещались во времени, и я видела своего папу, их с мамой свадьбу. Свадьбу дяди Алека и тёти Агнесс. Яркие снимки моих многочисленных кузенов и кузин. Видя свои ранние фотографии, сначала я всегда испытывала неловкость. Это была уже та жизнь, которую я знала. Я будто выходила из кинотеатра после просмотра интересного фильма или закрывала книгу, счастливо улыбаясь, что герои нашли своё счастье. Реальность не была для меня такой захватывающей, как прошлое бабушки и её подруг.

Может быть, именно из-за уважения, которое я испытывала к её молодости, повзрослев, я наслаждалась каждым мгновением своей.

Я очень отчётливо помню тот момент, когда впервые почувствовала, что этот мир принадлежит мне. Я была его королевой, и подобно Джеку Доусону мне хотелось раскинуть руки и заорать об этом на всю вселенную. Правда, я была намного увереннее его, стоявшего на носу «Титаника»: подо мной были сто два этажа непотопляемого Эмпайр-стейт-билдинг, а вокруг плескалось залитое полуденным зимним солнцем бетонное море Нью-Йорка.

Никогда я не чувствовала себя настолько наполненной жизнью. Радость от того, что у меня всё получается, и сегодняшний день – это один из череды многих и тоже счастливых - всё это вылилось в радостный смех. Стоящая рядом азиатская семейная пара с подозрением покосилась на меня. Я извинилась, но ещё долго не могла справиться с широкой улыбкой, прочно застывшей на моём лице, пока я обходила кругом смотровую площадку на восемьдесят шестом этаже.

Это было хорошее окончание года. Мне было двадцать три. Весной я окончила университет штата Вашингтон и изо всех сил рвалась начать самостоятельную жизнь. Я всерьёз обдумывала предложение одной из логистических фирм в Сиэтле, когда родители, пригласив меня на выходных домой в Такому, завели тот разговор. Они предложили не торопиться, а хотя бы несколько месяцев посвятить себе. Выложив на стол авиабилет до Дублина, они окончательно сломили моё сопротивление.

Ирландия была моей мечтой. Её зелёные холмы, продуваемые ветрами, их насыщенные краски поздней весны, запах вереска и пропитанный солью воздух - как я мечтала об этом, зачитываясь Джойсом, О’Коннелом, Уайльдом. Потрёпанный томик Йетса с двенадцати лет не покидал верхний ящик моей прикроватной тумбочки.

– Работа никуда не убежит, - говорили родители.
– В конце концов, мы можем позволить себе, чтобы наша единственная дочь некоторое время поваляла дурака.

Проведя два месяца в Ирландии, я поехала в Англию, затем во Францию. Там ко мне присоединилась Маргрит – моя давняя подруга детства. Неделю мы гостили на ферме моих дальних родственников в Лангедоке, после - перебрались на Лазурное побережье.

Маргрит уехала в конце сентября – её ждала работа. Я же ещё несколько месяцев колесила по Европе, наслаждаясь всем, что Старый свет мог предложить своим гостям. Мне не было одиноко, когда я посещала художественные галереи и маленькие авторские магазинчики подарков. Не завися ни от кого, я могла часами рассматривать выставленные на булыжных мостовых картины уличных художников, читать книги, наслаждаясь вкусным обедом в небольшом семейном ресторанчике, или, потягивая кофе, сидеть в тёплом кафе, рассматривая залитые дождём улицы и прячущихся под зонтами прохожих.