Дальше прихожей они не продвинулись. Мэтт уронил их на ближайшую банкетку, усадив Мэри на колени. Он баюкал её в объятиях, позволяя выплакаться, излить на него разъедающие душу горечь и сожаление. Возможно, ей придётся умереть от обезвоживания, но остановиться было невозможным. И плакала Мэри не только по себе и Мэтту. Все они были там – её потери и разочарования, годы одиночества, страха и неуверенности. Её корявые попытки жить в мире с собой, нежелание признавать очевидное, неумение быть счастливой, потому что таким, как она, счастья обычно не отсыпается. Долго она продержалась, ох, как долго. Не раскрывалась никому, не верила, не доверяла. И ведь никаких причин для этого не было. Люди на её пути попадались хорошие, это она обижала их своим недоверием.

Прекрасно понимая, откуда у этой проблемы ноги растут, Мэри, как оказалось, не осознавала, что дна своего главного страха ещё не достигла. Вот он и обнажился перед ней, подпитываемый иллюзией всех долгих пяти лет – страх, что в один октябрьский понедельник она совершила чудовищную ошибку. С каждой минутой, что Мэтт её не отпускал, Мэри удостоверялась в ней всё больше. И всё горше плакала.

А Мэтт пребывал в полной растерянности. Вцепившись в него, как котёнок, Мэри так глубоко зарылась в его грудь, что он уже начал беспокоиться, не задохнётся ли она. Тонкие пальцы нервно сжимали лацканы пиджака, галстук и рубашка намокли, но с её горячим дыханием эффект получился обратный – Мэтту было нестерпимо жарко. Но ни за какие сокровища мира он бы не выпустил бы Мэри из рук. Больше никогда.

Об этом он и твердил ей всё это время вместо успокоительного.

– Больше никогда, слышишь? Не отпущу никогда.

Мэтт сам был готов выть от бессильной злости, что допустил подобное. Кто на деле должен оказаться мудрее, он – взрослый мужик, или девчонка–сирота. Не надо было читать файл, чтобы понять, что Мэри просто испугалась своих чувств. Он в любом случае его прочтёт, хотя бы для того, чтобы убедиться в собственном идиотизме. Так и будет. Сейчас же его девочка плачет, и непонятно, как ей помочь. Да и надо ли. Пусть выплачется досуха, а он её подержит. И поддержит. Но теперь все решения будут приниматься только им. Никакой самостоятельности для его ягодки в том, что касается их двоих.

Как-то однозначно и прямо сейчас Мэтт всё решил – эту девушку он больше не упустит. Не упустит и не отпустит. Нет, ну если только сама не попросит. А она не попросит, уж об этом он позаботится. И эта уверенность не сродни самодовольству, скорее, облегчению. Буддийскому, мать его, равновесию. Иню и Яну. Альфе и Омеге. Иону и электрону. Тому и Джерри. Ему придётся справляться с остальными буквами алфавита, с сопротивлением, с охотничьим и с другими инстинктами – низменными и не очень. Прямо сейчас Мэтту хочется оттянуть её волосы, заставить поднять к нему лицо и выцеловать все эти мокрые дорожки, раздражающие нежные щёки. К губам пылающим прикоснуться, дрожь их почувствовать.

Ах, Мэри, Мэри…

В конце концов, худенькие плечи перестали вздрагивать. Боясь потревожить девушку, Мэтт некоторое время сидел в том же положении, откинувшись на зеркальную стену и прижимая к себе своё затихшее сокровище. Он и сам был вымотан, но, к сожалению, ещё много чего предстояло сделать.

Хотя, почему к сожалению – к счастью!

Он был счастлив отнести Мэри в спальню. Положить на кровать и ещё некоторое время провести рядом, чтобы она снова не почувствовала себя одиноко. Стоя на коленях, он обнимал спящую девушку, лаская взглядом милое заплаканное лицо. Всё было по-настоящему: красные пятна от лба до шеи, опухшие веки, покрасневший кончик носа и алые искусанные губы – но никогда Мэри не была для него красивее, чем сейчас.

Медленно заведя одну белокурую прядь за ухо, Мэтт коснулся губами пульсирующего виска и с удовольствием вдохнул в себя её неповторимый запах. Её духи ему нравились. Чуть горьковатые, с лёгкими фруктовыми нотками, они будоражили воображение своей искромётностью. Его милая Мэри и искромётность – понятия противоположные, однако почему-то она эти духи выбрала. Что-то изменилось в её жизни, и пусть эти изменения произошли без него, Мэтт поймал себя на мысли, что хотел бы о них узнать.

Он обязательно обо всём спросит. Они о много поговорят и всё выяснят. И он будет благодарным слушателем. Но сначала…

На то, чтобы найти телефон Роберта Стенхоупа, ему понадобилось пять минут.

Мэтт начал сразу без обиняков.

– Мэри со мной. Отпускать её я не намерен, однако не могу не признать, что будет лучше, если на некоторое время она поселится у вас. Конечно, если это удобно.

– Удобно. Я пришлю за ней машину. – Собеседник на том конце замолчал, явно подбирая слова. Мэтт приготовился к отповеди, но услышанное его поразило: – Я люблю эту девочку, – сказал Роберт. – Не буду говорить "как дочь", потому что, сложись жизнь иначе, как к дочери я бы к ней не относился. Алекс хороший человек, но он не тот, кто ей нужен. Я всегда это знал, и рад, что, в конце концов, оказался прав. Считай меня её отцом. Если твои намерения в отношении моей девочки не чисты…

– Она не ваша девочка. Не вашего племянника. И, к сожалению, не моя. Но я это исправлю.

Это прозвучало резко и зло, но Мэтту было плевать. Он высказал то, что было на душе. С этим придётся считаться, нравится это кому или нет.

Однако Роберт его удивил.

– О, да, – засмеялся он. – Этой строптивице именно такой и нужен – решительный и строгий. Уж очень много самостоятельности взвалила на себя наша Мэри. Вынужден предупредить, Мэтт – тебе необходимо действовать. Завтра на приёме, который я устраиваю в его честь, Алекс снова попросит её руки. На этот раз он рассчитывает на положительный ответ. Мой брат Уильям и его жена прилетают завтра. Они хорошие люди, и любят нашу Мэри не меньше. Она их тоже любит, а девочка она совестливая. Надеюсь, ты понимаешь, что именно я хочу сказать. Так что действуй, Мэтт. Действуй.