С улицы растрещалась подвешенная к акации доска, и этот треск святой отец совершенно не в силах был перенести.

– Да иду же, сию минуту иду!

Вспомнил, что еще что-то важное нужно взять. Вернулся через боковую дверь алтаря, но, пока шел, забыл, за чем шел.

– Вот, - пожаловался он Екатерине, вытянув голову через край перегородки, - к ты меня ругаешь, и матушка торопит. А между тем село снялось с места, люди подались в леса, ж я как пастырь не могу не последовать за своим стадом. Иконы и утварь вынужден взять, потому что война может затянуться до осени, и там, в лесу, всякое может случиться - и роды, и панихиды, и похороны. Чем же справлять церковную требу, если не взять все это с собой?

Екатерина стояла посреди храма, и ее карие глаза медленно, как степные родники, наполнялись влагой.

– Теперь что же?
– спросила она.
– Все лето, до наступления холодов, на дверях храма будет висеть замок?

– А что, и повисит. Может, даст бог, не украдут.

Широкое лицо Екатерины, ее тяжелый мужской лоб медленно стали наливаться упрямством, и это не предвещало старику ничего хорошего.

– А разве в священном писании сказано, что, когда прихожане бегут в лес, священник непременно должен бросить свой храм и бежать за ними?

– Птичьи твои мозги, сама подумай, что для господа важнее - сотня живых душ или эта хибара, крытая соломой?

– А вот монахи из соседнего монастыря никуда не бегут.

– Фасолевое твое соображение, каменные монастыри нарочно для того в виде крепости и построены. В случае чего они могут наглухо запереть ворота и занять круговую оборону, а что мы можем на макушке этого холмика?

– Ну, во-первых, - сказала Екатерина, - это не холмик, а круча, высокая круча над рекой. Монастырям пыхтеть да пыхтеть, чтобы этакую себе стену поставить. Во-вторых, с запада село укрыто лесистыми холмами, и, хотя особых укреплений нету, я думаю, в случае чего мы смогли бы...

Отец Гэинэ рассмеялся, но это был не смех, а некий вид нервной разрядки, вызванной тупостью человеческой. Потом, осознав свой грех, перекрестился, попросив у бога прощения, и, запутавшись вконец, изрек тоном, не допускающим возражений:

– Закинь своих птенчиков на мою телегу и айда - времени в обрез.

– Как хотите, отец, а я останусь защищать свой храм.

– Дура ты длинноволосая, не смей больше при мне называть эту хибару храмом! Бедность нас унизила, оглупила, но вера в нас еще жива! Неужели ты никогда не видала, в каких прекрасных храмах с золочеными куполами обитает истинный господь? Что же от нашего бога останется, если мы его вечно будем держать в такой хибаре?

Перекрестившись, чтобы замолить свой несомненный грех, Екатерина начала медленно отступать.

– Ну не спорю, - созналась она, - наш храм давно пора обмазать глиной и побелить. Этими днями я как раз собиралась браться за побелку, для того и заложила новую печь, чтобы хорошую известь выжечь...

– Воробьиные твои мозги! Сколько эту лачугу ни бели, потолок не выровняется и дырявая кровля не перестанет протекать!

Екатерина стояла смущенная, виноватая, но верующая.

– Толкуйте как хотите, а это все-таки храм. Тут мы венчаемся, тут крестим своих ребятишек, тут отпеваем своих близких и не можем, ей-ей, не можем бросать его на произвол судьбы! Бог нам этого не простит.

Отец Гэинэ вдруг понял, что потратил массу времени впустую.

– Ребятишки твои в низине или тут, на горе? Матушка меня еще с вечера за тобой посылала - как-никак ты моя единственная певчая, и без тебя ни литургии, на вечерни. Собери свою ораву и давай, пока я не уехал.

С тяжелым узлом в одной руке, с железным замком в другой он направился к выходу. Екатерина помогла дотащить мешок до дверей, но перед выходом, отдав священнику мешок, взяла у него замок и заявила:

– Если у вас так мало веры, что вы, чуть что, даете деру, так вот назло вам останусь...

– Сорока ты дремучая, - прошептал в ужасе священник, - а ты подумала, что ждет тебя, единственную в селе женщину, к тому же молодую, после того как вся эта армада переправится через Днестр?

– Ничего, у меня шестеро ребятишек. Они меня защитят.

– Да чем тебя те малолетки защитят?

– Чистотой и непорочностью.

– А если не смогут?

– Если не смогут, меня защитит этот храм.

– Если ты еще раз назовешь эту хибару храмом, я уеду, даже не дав тебе своего отеческого благословения...

Ее глаза, чистые степные родники, переполнились влагой.

– Да как не называть мне его храмом, когда вон сколько раз в зимнюю стужу тут на наших глазах рождался младенец! Сколько раз с этого амвончика доносилось слово господне! Сколько раз мы плакали, когда наступал час распятия, и содрогались от счастья, когда Иисус, воскреснув из мертвых и смертью смерть поправ, выходил оттуда в белом одеянии...

– Откуда выходил?

– Да вон из той боковой дверки...

Отец Гэинэ стоял над мешком, разинув рот, - такого с ним еще не бывало. Чтобы его прихожанка утверждала, что видела своими собственными глазами...