Закончив, он обвел взглядом притихшее общество. Первым очнулся Виконт, вальяжно откинувшись на стуле, и не без торжества он произнес:

– Святой Отец, дуб, который вы оседлали, можно срубить и не за шесть ударов. Право, вы дали нам чрезмерную фору.

– И я согласна, – тут же воскликнула Маркиза, так и не пригубив из бокала, – ужасно интересно, услышу ли я таинственный голос внутри или останусь глуха к нему.

– И есть ли он в вашем «внутри», – вставил Виконт, поглядывая на декольте хорошенькой соседки.

– Я давно слышу голоса, и при сиянии свечей, и при дневном свете, – пробурчала Старая Графиня, – вовсе не обязательно погружать нас для этого во тьму.

– Значит, вы не против, маменька, – проворковала Маркиза, радуясь перемене скучного вечера на намечающуюся забаву.

– Нет, моя дорогая, только если ты отодвинешься подальше от скользких взглядов молодого Графа.

Виконт при этом фыркнул, а Маркиза, зардевшись, опустила глаза.

– Что скажете вы, Ваша Светлость? – обратился Священник к хозяйке дома.

– Молчание в темноте, хоть и представляет собой своеобразный отступ от этикета, но более предпочтителен, нежели ваша перепалка при свечах.

Герцогиня перевела строгий взгляд на сына:

– А вам, Виконт, следует обратить внимание на слова Графини и laisser en paix юную Маркизу.

Молодой человек скривился в улыбке:

– Матушка, вы же знаете, я прогуливал уроки французского.

– Довольно, – вмешался Герцог, – что ж, друзья, эксперимент так эксперимент. Я подчиняюсь воле гостей и домочадцев с интересом и удовольствием. Погасите свечи и оставьте нас, – кивнул он слугам, и рыцарский зал тотчас погрузился в темноту.

3

Старая Графиня не любила темень с детства. Маленькой девочке в графском поместье полагался отдельный флигель вкупе с полуглухой сиделкой, выжившей из ума по древности, хлопающими на ветру ставнями и беспокойным семейством летучих мышей на чердаке. Родители проживали отдельно и от нее, и друг от друга, семейный очаг в таких случаях даже не дымит. Холод повсюду: в доме, в сердце, в жилах – формировал из графской дочери существо обиженное, черствое, затаенное.

Нянька, больше напоминавшая предмет интерьера, нежели живого человека, годилась разве только для излияния детской злости на мать и отца, а через них и на весь мир. Она молча и покорно выносила оскорбления от дерзкой маленькой хозяйки, правда не слыша из них и половины, в душе жалея это бедное брошенное дитя. Граф беспощадно экономил на обогреве и освещении флигеля, полагая, что молодость согреет себя сама, а продлять годы старости не имеет финансового смысла. Темнота и холод были главными жильцами флигеля, а маленькая графиня и ее безумная сиделка, скорее, гостями.

Сейчас Старая Графиня находилась в возрасте той женщины, и нависшая тишина вдруг «высветила» ей образ няни, ее внутреннее благородство, терпимость и настоящую, не нарисованную человечность.

Окажись на ее месте я, подумала Графиня, смогло бы мое сердце так беззаветно принять в себя чужую боль, не высказанную через слезы отчаяния, но выброшенную слюной, криком и проклятиями? Кто она для меня – прозвучал голос в голове – моя старая добрая нянька?

Графиня раскрыла сжатые в страхе веки, темнота не пугала ее, как прежде, на фоне белой скатерти явно проступали абрисы пяти фигур, она улыбнулась, ибо услышала Слово там, в сердце, в самой его глубине.

4

Виконта забавляла абсурдность происходящего. Честно говоря, ему было наплевать на званый ужин (эка невидаль), на Священника, моловшего заученную единожды чепуху, на матушку, вечно держащую спину прямо, даже когда и надо бы пригнуться для собственного блага, да и соседка, миленькая, симпатичная, но совсем блеклая на фоне недавних столичных похождений в компании фривольных дам. Перед тем как лакеи погасили свечи, он успел плеснуть рубинового напитка в бокал и подмигнуть Маркизе (пусть думает что хочет). Теперь, в полной темноте, он согревал хрустальную ножку в ладони и предавался поискам звуков, хоть отдаленно напоминавших бы ему какое-нибудь слово.

Интересно, как будет выкручиваться храмовник, когда шесть слов соберутся в нестройный, разваливающийся ряд, думал Виконт, надо бы подсунуть ему такой вариант, чтобы самый изворотливый богословский ум не смог найти ему места среди других.

Молодой человек мстительно начал подбирать определения, эпитеты, идиомы, огрызки слов, сленговые «нашлепки», не стесняясь улыбаться во весь рот (никто ничего не видит). Придется вам, Святой Отец, вне стен церкви, вас поддерживающей и защищающей, познать горечь…