Шрифт:
– Сынок. Я хочу тебя попросить: всегда зови Дениса по имени, и никак по-другому. Это очень важно, – ласково сказала Фина. – Я не спрашиваю, как ты называл его вчера, мне важно, чтобы ты впредь Дениса звал только по имени.
– Я его почти всегда так звал, – удивился просьбе мамы Ханнес.
– Ну вот и хорошо. Вот и зови дальше, – обняла одной рукой сына Фина. – А кто этого мальчика приводит и забирает?
– Мама приводит. А приходит за ним бабушка или папа.
– Как ты думаешь, они любят его?
– Да, – снова удивившись словам мамы, ответил Ханнес.
– Почему ты так думаешь?
– Маме грустно, когда она оставляет Дениса и уходит. А папе и бабушке его жалко, – подумав, ответил Ханнес.
– Ну вот, видишь. Даже у самого, как всем кажется, нелюбимого у вас человечка – есть люди, которые его любят. И, приводя его в сад, мама волнуется – не обидит ли кто ее мальчика, не сделает ли ему больно? И мама будет переживать за сына, чувствовать его боль, его обиду сильнее его самого.
– Откуда ты это знаешь? – глаза Ханнеса стали большими.
– Я ведь тоже мама, – наклонившись к нему, произнесла Фина.
– Мама, для чего мы живем? – Ханнес только что пришел из сада и сидел на кухне за столом в ожидании ужина.
– Откуда такой взрослый вопрос? – от неожиданности Фина повернулась к сыну с кастрюлей и тарелкой в руках.
Она еще в саду увидела, что сын о чем-то думает, но решила подождать, пока Ханнес сам расскажет. Фине казалось – сын просто пытается подобрать нужные слова, чтобы она его поняла.
– В детском саду нам сказали, что мы живем, чтобы служить отечеству, – объяснил Ханнес, зажав в руке ложку.
Фина наложила сыну кашу, поставила ему тарелку, дала хлеб и села рядом.
– Кто вам такое сказал?
– Приходил военный. В форме и с медалями, – ответил сын, не отрываясь от каши.
– Ты бы взял ложку правильно, – предложила Фина. – Вам в саду так разрешают ее держать?
– В саду нет. А здесь можно? – Ханнес поднял на мать глаза от тарелки.
– Можно, – кивнула Фина.
Глядя, как сын ест, она вспоминала большие сумки, с которыми выходили с работы домой детсадовские поварихи. У нее в детском доме было точно так же.
– Мам, ну скажи, – остановив ложку над тарелкой, повернул к ней голову Ханнес.
Брови Фины нахмурились, взгляд остановился на узоре клеенки стола. Подумав, Фина посмотрела на сына.
– Я думаю, что мы живем для того, чтобы оставить о себе память. Своими делами, своими поступками. Своими открытиями, изобретениями, книгами. Или своими детьми, – Фина улыбнулась краешком рта, ее ладонь мягко легла на держащую хлеб руку Ханнеса.
Вдруг лицо матери стало серьезным.
– И лучше не оставить о себе вообще никакой памяти, чем стать виновником гибели даже одного человека. Как будут вспоминать о том, после кого остались матери, у которых отняли детей?
Ханнесу показалось, что мама это сказала не ему, а кому-то другому. Он даже поглядел по сторонам, но больше никого не было.
– Мам, а кому ты это сказала?
Фина подняла Ханнеса на руки, посадила себе на колени. Она погладила сына по голове, обняла и начала тихо качать.
– Это я сама с собой.
Ханнес взял ладонь матери, провел по ней пальцами. Потом потрогал морщины на подушечках пальцев Фины и посмотрел на свои пальчики.
– У тебя такие же полосы, как у нашей уборщицы в саду, – задумчиво произнес он.
– Это просто руки часто в воде, – ответила Фина. – Помнишь, как ты сидел в ванной, и у тебя от воды тоже сморщились пальчики? Ты тогда еще подумал, что они так навсегда останутся.
– У меня после ванной они были мягкие. А у тебя твердые.
– Так ты еще маленький. А я – большая, – прислонившись губами к волосам сына, ответила Фина.
Она поцеловала его в макушку. Ханнес закинул голову и посмотрел на мать.
– А ты не болеешь? – заботливо спросил он.
– Нет, – мягко сказала Фина.
– Честно?
– Честно, – ответила Фина и, крепко прижав сына, провела носом по его голове.
Фамилия
Однажды, когда Фина пришла в детский сад за Ханнесом, его вывела к ней за руку воспитательница. Сын был красным, растрепанным, и, сжав губы, упрямо смотрел перед собой.