Сперва парижане брезгливо воротили носы от азиатского пойла, затем распознали вкус и аромат нектара и щедро расплачивались мелкими монетками, а когда владельцы кабачков и даже ресторанов подороже, посолиднее прослышали о моде на диковинный напиток, то пришли с оптовыми заказами за умеренную, но справедливую цену.

Янтурэ взял всю торговлю в свои руки.

— Ты не дорожись, не роняй чести джигита, — сказал ему Кахым, — а на деньги купи обновы и своей Сахибе, и другим женам, которые доехали с мужьями до Франции. А тем, кто овдовел за эти два страшных года, дай денег вдвойне, как вспомоществование.

— Обязательно так и сделаю, — обещал Янтурэ.

Кахым не сомневался, что он сдержит слово — неподкупной честности был человек.

Поручив войсковому старшине Буранбаю следить за порядком в полку, Кахым начал планомерно, методично знакомиться с Парижем. Как-то он на бульваре заговорил с молодым французом, как потом выяснилось, сыном богатого торговца тканями в Лионе, звали юношу Жоржем Лану.

— Вы русский офицер? — спросил тот.

— Нет, я офицер русской армии, но по национальности башкир.

— «Северный амур»? — Лану вытаращил глаза от изумления.

— Да, «северный амур», — засмеялся Кахым. — Командир башкирского казачьего полка.

Юноша смутился и попросил у Кахыма извинения.

— Да я не сержусь! Командира «амуров» вы представляли себе предводителем шайки степных разбойников, в шубе из волчьих шкур, не так ли?

Лану натянуто улыбнулся:

— Да, примерно так. Извините.

— Пойдемте в полк, посмотрите на наших джигитов, право же, они добрые люди, правда, в бою злые, но ведь так и полагается.

Когда Кахым привел гостя в полк, то увидел, что юркие парижские подростки уже ящерицами прошмыгнули туда, с жадным восторгом рассматривали лук и стрелы, лезли в седла коней.

«Что берлинские, что парижские сорванцы — одинаковые!» — развеселился Кахым.

На Лану самое благоприятное впечатление произвело сердечное радушие башкир, он отведал и кумыса, и вареной конины, и салмы и нахвалиться не мог. Увидев в крытых повозках женщин с младенцами, он сперва опешил, затем отвесил им учтивый поклон. «У нас тоже так было до императора!» — сказал он Кахыму.

В Париже Лану бездельничал, проматывая отцовские деньги, и потому охотно взялся сопровождать Кахыма по городу.

— Французским вы владеете прилично, но произношение хромает, — заметил он как бы мимоходом.

— Я же деревенский, — сказал Кахым, — до всего добрался своим горбом! Мне все давалось труднее, чем дворянским сынкам.

— Вы только не стесняйтесь и разговаривайте как можно больше со всеми встречными-поперечными!

— Я в Германии так и делал и «разговорился», так сказать, изъяснялся довольно сносно!

— Ну и здесь привыкнете!

Лану повел Кахыма на площадь Бастилии, показал место, где высилась цитадель, в которой гнили, сходили с ума, разбивали в тоске голову о каменные стены узники, не угодившие королю, очередному королю, — а сколько их сменилось за Средневековье! — и попадали в застенок без суда, пожизненно.

— Восставшие парижане разнесли Бастилию по камешку! — воскликнул Лану.

Кахым не ожидал, что Лану и сейчас восторгается Наполеоном.

— Конечно, он обескровил страну, но порядок при нем был образцовый. Вся деревня осталась верной императору, крестьяне боятся, что вернувшиеся с Бурбонами князья, графы, герцоги отберут обратно землю, какую революция даровала крестьянству.

— А ваш отец? — осторожно спросил Кахым.

— Да что отец! Он разбогател на поставках сукна армии Наполеона, — беспечно воскликнул юноша.

— А высокие идеалы революции — свобода, равенство, братство?!

Лану оглянулся и сказал вполголоса:

— Неужели вы считаете, что Бурбоны с благословения вашего императора Александра восстановят эти великие завоевания революции?

«Э, ты не только слонялся по бульварам, но и читал книги и размышлял!» — подумал Кахым.

Жил Кахым неподалеку от лагеря полка в маленьком скромном отеле. Комнатка маленькая, но чистенькая, уютная. Часто вечерами он подолгу сидел у открытого окна, слушал, как на бульварах веселится, горланит песни, танцует парижская молодежь, размышлял о волшебной судьбе своей и джигитов.

Из степей и лесов далекого-предалекого Урала пришли они, кому русские цари даже не доверяли огнестрельного оружия, в сердце Европы, с боями, с атаками, на низеньких выносливых лошадках, со стрелами крылатыми и прославились здесь как «северные амуры». Агидель, Хакмар, Яик, Дема, Авзян, Кургашты, Инзер и — Луара, Сена!.. Именно здесь жили и творили французские энциклопедисты, боролись бессмертные якобинцы, которых так ненавидел и истребил до единого Наполеон!..