Приходилось подчиняться.

Наконец-то гости схлынули, и Кахым смог проводить все дни с женой и сыном.

Однажды днем, когда малыш заснул, он отправился вместе с Сафией покататься верхом на застоявшихся, раскормленных лошадях старшины юрта. Дочь начальника кантона была лихой наездницей, а конь, видимо, чувствовал ее доброту — подчинялся не кнуту, не окрику, а поглаживанию по шее нежной ручкой. Кахым и в столице постоянно занимался верховой ездой. И вот всадники на резвых скакунах стремительно помчались в гору, в рощу. Весна еще не осилила зиму, и в низинах, в лощинах лежал потемневший ноздреватый снег, но на вербах, на ивах уже набухли почки, и казалось, что деревья вздохнули раскованно, с упоением вбирая, втягивая родниково чистый воздух, радуясь синеве высокого неба и жарким лучам солнца.

Они углубились в лесную чащу. Деревья стояли здесь еще с прозрачными вершинами, черные от влаги, но березки уже красовались пушистыми сережками.

— Кахым, весна! — воскликнула Сафия, любуясь властной посадкой мужа, его молодцеватой осанкой, офицерской статью. — Хотя, с тобой мне и ненастье показалось бы светлым, безоблачным праздником.

— Весна всему живому в радость, — сказал Кахым и указал на извилистые следы на снегу: — Гляди, зайцы плясали! Весну почуяли! Начались звериные свадьбы.

— Фи, разве можно равнять человека с животным! — поморщилась Сафия. — Ты еще про собак вспомни…

— Ничего скверного тут нет, — пожал плечами муж. — Ты горожанка, а мы в деревне привыкли и к лошадиным, и к волчьим, и к собачьим хороводам-свадьбам. Все живое плодится, размножается.

— Да, конечно, — подумав, согласилась Сафия, — но хочется, чтобы у людей жизнь была почище, не такой звериной, как порой бывает.

Кахым пустил коня крупной рысью и крикнул задорно:

— А ну-ка, догони!

Сафия шепнула, пригнувшись, в ухо лошади: «Милый мой Ветерок, не подведи!», и конь понял, откликнулся, пустился вскачь, взвихривая снег и разбрызгивая лужи на солнцепеке.

Через минуту Сафия обогнала мужа, обернулась и захохотала, сверкнув зубками:

— Теперь ты догоняй!

Кахым орудовал и шпорами, и плетью, но его тяжелый жеребец уже притомился, потемнел от пота, а смелая всадница так и мелькала среди деревьев все дальше и дальше.

— Погоди! — смирился и попросил муж, а когда его жеребец догнал совсем свежего коня Сафии, сказал с восторгом: — До чего же ты, женушка, ловкая в седле! Ты красивее всех женщин и нашего аула, и Оренбурга, и всего мира.

Какая женщина устоит перед пылкими признаниями любящего мужа! Сафия вспыхнула, одарив Кахыма благодарным взглядом, и вдруг задумалась, вздохнула глубоко, с печалью:

— Даже представить себе не могу, как еще раз расстанусь с тобой.

— Не навсегда же, — беззаботно сказал Кахым.

«Да-а, ты уедешь, жизнь у тебя вольная, а я снова останусь в заточении, в опостылевшей горнице!.. Нет, видно, все мужья черствые».

Уж как не хотелось ей унывать при муже, но прикидываться беспечной она не хотела и не умела.

Позади раздался протяжный крик: «Ау-у-уу!..», Кахым и Сафия невольно вздрогнули, а лошади их приблизились друг к другу, прижались мокрыми боками.

— Кто это там? — свел брови Кахым, привстав на стременах.

На полянку вылетел Азамат на взмыленном, с ошалевшими глазами коне, замахал рукой:

— Вон вы где! А я обыскался, аж охрип от криков.

— Да что стряслось? Несешься, будто на пожар.

— Буранбай-агай тебя дожидается. Он в армию уезжает. Приехал, говорит, с братом Кахымом попрощаться!..

— В какую армию? — удивился Кахым. — Он и сейчас в армии, на границе, начальник дистанции.

— Сам его спросишь, а я не знаю. Откуда мне знать. Ильмурза-агай велел тебя разыскать.

— Ну, скакун, трогай! — сказал Кахым, и гнедой послушно, с места перешел в тяжелый карьер, широко разбрасывая ошметки влажной земли.

Сафию задело, что муж даже не оглянулся, не позвал с собою. Она вздохнула: «Привыкай, женщина!» — и похлопала ласково коня по шее, но догнать гнедого скакуна ей не удалось — жеребец Кахыма летел, почти не касаясь копытами дороги, грива и хвост полоскались по ветру.

У ворот отцовского дома Кахым легко спрыгнул с седла — работник подбежал, принял коня — и быстро взбежал на крыльцо, крикнул громко, перепугав отца с матерью и других домочадцев:

— Что случилось-то? Война, что ли?..

Ильмурза, не сползая с нар, зашипел:

— Тихо, тихо ты, Мустафу разбудишь! Какая война?

— А почему Буранбай в армию уезжает?

— А-а-а, вон ты о чем!.. Разве можно так кричать? Никакой войны, слава Аллаху, нет, а пришел из Петербурга приказ-фарман: сформировать два башкирских казачьих полка и отправить на западную границу. Первым полком, в тысячу джигитов, назначен командовать Буранбай, а вторым — сын нашего свата Бурангула — Кахарман.