Лишь Рика глядела на огонь с мрачным удовлетворением: тот пожирал не только человека, который единственно привязывал её к острову, но и само её прошлое. Убедившись, что хижина догорела, поддёрнула лямки заплечного мешка и спорым шагом отправилась искать того, кто увезет её – обязательно! – в новый мир.

В новую жизнь.

Выйти с первым отливом не удалось, хотя команда вернулась вся (правда, не все на своих двоих). Хмурый после разноса Гаспар резко постучал к капитану и доложил о приказе местного радиса Круга Ртути – дождаться очень важного человека и отвезти, куда ему потребно.

– С чего бы, мы ведь не пассажирское судно и не почтовики! – возмутился Арон.

– А то ж я не знаю! – огрызнулся Гаспар. – Всё им обсказал как есть. Да только у Ртути разговор короткий: а то не выпустим с архипелага! Ещё и байзой какой-то важной в нос тычут! Я, конечно, хотел на всё это дело плюнуть и выйти на рассвете, только вон гляди чего!

Арон прищурился на стоявшие на рейде суда: судя по обводам, «стрекозы», скоростные корабли, используемые и Ртутью. Команды деловито сновали по палубам и в любой момент были готовы поднять все паруса – удери попробуй! Капитан скрипнул зубами: не то чтобы он очень торопился, но когда вольнолюбивых Альбатросов заставляют… И вообще: не любит он задерживаться на месте, где его постигла неудача. Ворошить пепел несбывшихся надежд, выражаясь поэтически…

Но раз уж волей-неволей появилось время, не посетить ли Старую пристань, слова воришки проверить: может, Ворчун вполне себе жив и относительно здоров?

– Вот те на! – растерянно вымолвил лодочник, провёзший Арона – чего зря ноги бить? – вокруг острова. Алонкей даже вскочил, уставившись туда, куда указывал веслом перевозчик.

Ему всё-таки довелось побывать на пепелище…

От Старой пристани сохранился лишь остов, кое-где ещё дымившийся. Чёрные сваи – как редкие зубы с языками-волнами, покачивающими останки вчерашних хижин. Кучка погорельцев ворошила на берегу, вылавливала из воды несгоревшие пожитки. На приплывшего глянули без интереса, ни угрозы, ни помощи от него не ожидая. На вопросы отвечали неохотно: не видишь, мы заняты? Оживились, лишь когда Арон посулил медных «окуней» за информацию. Указали место обиталища парализованного старика: как раз тут всё выгорело дотла, даже дублёные морем сваи; кажется, не обошлось без горючего масла. Не здесь ли вспыхнуло первое пламя? У Ворчуна – если тот был ещё жив – не было никакого шанса выбраться.

– А девчонка, что с ним была? – спросил Арон.

– Так вместе и сгорели! Точно-точно!

– Хорошая девица была, добрая… всегда денежку давала, чтоб присматривали за ним, когда сама не может…

– Пили они той ночью знатно…

– Всё ка-ак вспыхнет, ка-ак рухнет!

Арон стоял на берегу, обшаривая взглядом воду – если что и осталось от Ворчуна, всё уволокло отливом.

– А с чего решили, что девчонка тоже сгорела? Может, как раз перед пожаром ушла… гм… за добавкой?

Пена запереглядывалась, заперешёптывалась и исторгла из себя тщедушного оборванного человека – оглядываясь и ёжась, тот доковылял до Альбатроса, нерешительно протягивая нечто, завёрнутое в замызганную тряпку. Арон принял оказавшийся неожиданно тяжёлым сверток, уставился на разновеликие закопчённые ножи с обгоревшими и оплавленными рукоятями.

– И?

– Это, значится, её ножички, господин Торо, – сообщил Пенный. – Никогда бы не рассталась с ними по доброй воле. Сколько и покрасть пытались и выкупить – только смеялась, мол, с ними и уйду на Изнанку.

– Значит, как есть, померла девка, – подтвердил серьёзный голос из толпы. – Ни за что бы их в огне не бросила!

Под боязливым и жадным взглядом нового хозяина Арон завернул надёжное свидетельство смерти воришки и сунул в протянутые дрожащие руки.

– Ну, владей, раз померла!

Проводил глазами отделившуюся от толпы парочку знакомых здоровяков – те шагали не оглядываясь, спорым шагом – надо думать, докладывать Хозяину о безвременной смерти искомого… Искомой.

…Сложив вёсла в медленно дрейфовавшей вдоль берега лодке, перевозчик терпеливо глядел на алонкея, стоявшего с закрытыми глазами и сцепленными на животе руками. Тот не двигался и ничего не говорил, лишь беззвучно шевелил губами. Молился? Беседовал с кем на расстоянии? Болтают, алонкеи и такое умеют. Да и пусть, лишь бы деньги в конце концов заплатил.

Палило нещадно, лодочник потянулся за шляпой – и тут на него упала тень. Облака, наконец? Парень, щурясь, вскинул ладонь ко лбу: уж слишком подвижное облако, которое к тому же всё увеличивается и увеличивается…

Птица! К ним спускалась птица, так стремительно выраставшая в размерах, что лодочник решил: явился самолично гигантский синий орклан, охотящийся на человечину для пропитания своих птенцов. Когда тень крыльев накрыла всю лодку – ни много ни мало четыре метра! – вскрикнувший парень повалился на дно, закрывая голову руками.

Алонкей же не дрогнул, не пригнулся – наоборот, протянул руку навстречу «орклану». От ветра, поднятого крыльями, светлые его волосы взлетели; с горловым трескучим криком взметнулась вверх белогрудая птица…

Оставив в ладони Арона серое маховое перо.

– Вот как, – произнёс он, – значит, ты и впрямь умер, старый Альбатрос… – Поджёг перо, держа в пальцах, пока оно не догорело полностью. Растёр пепел в ладонях, ссыпал по ветру. – Рождённому морем и в небо уходящему: лети и скорее стань птицей!