Свои слова он продолжал периодически скреплять ненормативной лексикой, что побуждало Игоря коротко, про себя, произносить: «Прости ему, Господи!».

После своего пламенного повествования Олег, упершись руками в диван, обиженно отвернул голову к окну и стал разглядывать плавно проплывающие в сумерках окрестности.

В душе Олега зародилась обида: «Не нравится ему, видите ли, как я говорю. И откуда ты такой умник выискался?». Однако, преодолев своё чувство неприязни, он продолжил разговор:

– Вот, как тут не материться? – поинтересовался он, уже подразумевая и обличения Игоря.

– Слава Богу! За то, что Он такую верную спутницу жизни вам даровал, она, с Его помощью, выходила вас.

– Да это именно Бог мне её дал, – подтвердил Олег, – вот уж ей-то довелось наслушаться матов от меня в свой адрес, когда я в больничной палате в беспамятстве лежал, мне соседи по палате рассказывали. Я потом извинился перед ней. Она простила, сказала, что понимает, я ведь в бессознательном состоянии был.

– Мне тоже довелось не один год в бессознательном состоянии провести, – тяжело вздыхая, признался Игорь.

– Это как же – «не один год»? – изумился Олег.

– Когда я сам матерился и ещё много чего делал, из того, что Богу не угодно, – пояснил Игорь.

– А-а, вы в этом смысле, – с пониманием произнёс Олег.

– Да, в этом, – продолжил Игорь, – тогда я не понимал, что своим «бессознательным поведением» гневлю Бога. Довелось мне и в моря ходить, только на рыболовецких судах. И что такое разговаривать матом, там я познал в полной мере. А привыкал к этому с детских лет. Хотя от своего отца, светлая ему память, никогда мата не слышал. Даже когда я стал постарше и заходил в наш гараж, где отец гостеприимно угощал соседей по гаражу своим домашним вином, он одёргивал тех из них, кто матерился, говоря им: «Тихо, тихо!». Некоторые из них оправдываясь, говорили: «Да они уже больше нас с тобой в этом понимают», но он умел настоять на своём. С моими друзьями-сверстниками мы в присутствии взрослых не матерились. Хотя между собой матерясь, хотели казаться взрослее, чтобы нас боялись сверстники. Потом Господь избавил меня от такого ребячества, от этой пагубной привычки, – неожиданно для Олега поведал Игорь.

На лице Олега выразилось недоумение. Вздёрнув брови кверху, он поинтересовался:

– А где это вы… ну, в моря ходили?

– На Камчатке. Управление промыслового флота Камчатского морского пароходства, – отрапортовал Игорь, – вот только зарубежные страны, в отличие от вас, мне не довелось посмотреть – заходов в иностранные порты у нас не было. Только огни городов Японии, на островах Хонсю и Хоккайдо видел. Промысел вели на иваси, минтай и кальмара. В команде я был простым матросом, в отличие от вас, работал на верхней палубе, как говорится, был в гуще событий, – поделился Игорь.

– Ну, это и ничего! – ободряюще произнёс Олег. И, припомнив что-то, задумчиво добавил: – Заходили мы и на Камчатку. Видел я, как там рыбацкие посудины в волны зарываются. Да-а, рыбаки там «пашут», я вам скажу. Страшно было наблюдать за ними зимней ночью во время шторма, при свете их судовых огней и прожекторов. Вот их там болтало!

– Верно. В эти моменты и о морской болезни все забывают, – подтвердил Игорь, – хотя каждому моряку это состояние знакомо. Первые дни рейса, после выхода в открытое море, даже бывалые капитаны иногда выскакивают из ходовой рубки, чтобы перегнуться через леерное устройство, за борт, я извиняюсь за подробности,– напомнил Игорь Олегу.

– Можете не извиняться, мне это знакомо, – с улыбкой успокоил Олег. – Помню, как впервые я это пережил, когда в открытое море вышли. Во время шторма я трое суток <…> пластом лежал в каюте. Наш кок пытался меня сухариками кормить, чтобы рвотный рефлекс сбить, но какой там. От него я тогда узнал, что у нас пробоина где-то в кормовой части, в кают-компанию поступает забортная вода, вся команда уже не один час ищет пробоину, вычёрпывая воду. Когда я услышал, что обшивку переборок разобрали, а заделать пробоину не удаётся, такая новость меня даже обрадовала, подумал: «Скорей бы уже ко дну пошли!», так мне было плохо,– рассказал Олег свою историю.

– И чем же закончилось ваше «кораблекрушение» после таких пожеланий? – улыбнувшись, поинтересовался Игорь.

– Слава Богу, обошлось. И я выжил, после того как капитан меня матом с моей койки поднял и погнал вычёрпывать воду вместе со всей командой. Там я быстро отвлёкся и забыл про рвоту. Пробоину нашли и заделали. А скоро и шторм прекратился. Игорь, но насколько я знаю, во время шторма промысел рыбы запрещён, волной ведь может смыть за борт?

– Верно, и такое бывало, – согласился Игорь, – даже в нашем караване судов. Некоторые случаи заканчивались гибелью рыбаков.

– Да, море ошибок не прощает, – со знанием дела многозначительно произнёс Олег.

– Капитан судна, сейнера-траулера «Талдан», – продолжил Игорь, – на котором я сделал свой последний рейс, был из тех, кто промышлял и во время шторма. Наш пай – ну, заработок – зависел от количества улова, вот и рисковали, – пояснил он.

– Это я знаю, колхозная система, оплата сдельная, – подсказал Олег.

– Да, улов минтая сдавали прямо в открытом море на плавзаводы и плавбазы. Ещё до того, как попал на это судно, я слышал, что его капитан самый азартный судоводитель в камчатской флотилии. Некоторые мечтали работать под его руководством, но многие, побаиваясь, говорили: «Ни за какие деньги!». Ходили слухи, что он во время выборки трала из моря всегда стоит на капитанском мостике и контролирует весь процесс, засекая затраченное на это время по секундомеру. И после этого устраивает «разгон» тем, кто оказался нерасторопным.