Я целовалась с парнями из любопытства. Когда они целуются впервые, это заметно. Обычно так и бывает – даже теперь, когда нам по восемнадцать лет. Просто удивительно. Некоторые из них пользовались мной, как манекеном для краш-теста. Другие были уверены, что можно лапать меня за грудь или совать руки мне в трусы, пока я не выводила их из заблуждения. У меня все строго. Как-то поступила заявка воспроизвести перевернутый поцелуй Человека-паука. Другой парень прислал эсэмэску, когда на перемене пошел дождь, и позвал меня за сборные дома целоваться под дождем. Изо рта у него отвратно пахло жвачкой, и потом он рассыпался в благодарностях. Я боялась, что он позовет меня снова, а я не решусь отказать. Проблема в том, что, начав говорить «да», отказать бывает очень сложно. Я перецеловала кучу парней, которые мне не нравятся, исключительно из жалости. Я способствовала воплощению их фантазий в реальность. К сожалению, реальность всякий раз оказывалась мокрой и унылой. Я не девушка мечты, которую они себе воображали. А единственный, о котором мечтаю я, стоит на мессе позади всех.

Некоторые парни были вполне милы. Том Мерфи перед поцелуем снял очки, сложил их и пристроил на подоконнике, так что казалось, будто они за нами наблюдают. Прежде чем наклониться ко мне, он взял меня за руку и провел ладонью по моей щеке. Нам было по четырнадцать лет. Пожалуй, это был мой любимый поцелуй. Но с парнем, который бы по-настоящему мне нравился, я не целовалась никогда. Даже не представляю, каково это.

Музыка смолкла, и диджей вызвал Джеймса на двадцать пять поцелуев [4] . Свой двадцать первый день рождения Джеймс провел в отпуске в Америке, и мама всегда горевала о том, что он не отметил праздник как следует. Наверное, он стал первым человеком в истории, кто отметил свои двадцать пять так, как принято праздновать совершеннолетие. Девушки выстроились в очередь, и я подумывала присоединиться, но целовать Джеймса было бы слишком странно – даже в щечку. Двое парней из команды по херлингу удерживали его на стуле. Двадцать третий поцелуй, двадцать четвертый… Джеймс встал и на двадцать пятый поцелуй вызвал маму.

Я в очередной раз зашла в Фейсбук, чтобы тайком изучить страничку Ксанты. Ксанта Вудс (2345 друзей). У меня их было семьдесят один. И то я из кожи вон лезла. Принимала запросы от людей, с которыми не разговаривала с начальной школы. От парикмахерш. От личных тренеров. На днях даже приняла в друзья какую-то организацию под названием «Сила Господня», лишь бы накрутить число френдов. Тяжело видеть эти цифры в скобках непосредственно после собственного имени.

Похоже, для Ксанты создание сетевого образа не составляло особого труда. На аватарке у нее стоял не какой-нибудь растянутый на пиксели снимок ее счастливой физиономии. Ксанта не до такой степени заурядна. Она выбрала черно-белый портрет взлетающей птицы. Я просмотрела ее предыдущие юзерпики. Вот затылок Ксанты на фоне голубого неба. А вот Ксанта, снятая с верхнего ракурса, с маргариткой за ухом, сидит на траве по-турецки и читает «Мидлмарч».

Наверное, она делает то же самое – встретится с кем-нибудь пару раз вживую, а потом выслеживает его в сети и буквально умоляет ее зафрендить. Так и вижу, как она пытается невзначай выведать у людей фамилии сразу же после знакомства.

Пришло уведомление о новом сообщении, и сердце выскочило из груди. Надо быть поспокойнее. Это Ксанта:

Дебби, привет! Вечером идем выпить, если хочешь – присоединяйся. Если стремаешься поздно возвращаться, ночуй у меня. Если не хочешь, я не обижусь! До связи Х.

Что означает этот крестик? «Целую» или «полюбуйся на мой зашибенный греческий инициал»? Я печатаю ответ:

Отлично! Где ты живешь?

Ксанта жила на Джеймс-стрит, в квартире над секс-шопом под названием «Сладкие ощущения». В рекламе секс-шоп именовал себя «магазином и кинотеатром для взрослых». Я старалась не думать о том, что представляет собой этот кинотеатр. По пути я получила от Ксанты предупреждение, что возле входа в дом обосновался бомж. К моему облегчению, когда я приехала, его уже не было. Домофоном я пользоваться не умела, поэтому просто написала Ксанте: «Я тут!» Через пару минут тяжелая зеленая дверь распахнулась. Ксанта была в халате, с еще мокрыми после душа волосами.

– Привет! Я так рада, что ты выбралась!

Кажется, нам следовало обняться, и она улыбнулась, сглаживая неловкость.

– Спасибо, что пригласила! Ты точно не против, чтобы я осталась?

– Конечно! Надеюсь, ты не возражаешь, если я положу тебя на диване? Он очень удобный.

– Конечно! Громадное спасибо. – Я обвела взглядом грязные кремовые стены подъезда и потертый коричневый ковролин. – Я почему-то думала, что ты живешь в общаге.

– Если бы! Нет, папа купил эту квартиру, когда под ней еще не было секс-шопа. Думал, будет выгодная инвестиция.

– Твой папа лендлорд?

– Ха-ха, он бы с удовольствием. Звучит как средневековый злодей. Но нет, это его единственная недвижимость, не считая нашего семейного дома. Он врач. Кстати, сегодня вечером он работает в неотложке через дорогу.

– Круто. – Я вежливо улыбнулась.

– Ага. Извини, что приходится подниматься по лестнице. Лифт сломан.

– Ничего страшного, мне как раз не хватает тренировок. Нагрузка совсем не повредит.

Мы оказались в коридоре со множеством дверей. По шуму сразу было ясно, которая из них ее. Дверь подпирала туфля на шпильке. Я отметила это с облегчением. Потому что не знала, надевать ли каблуки.

В спальню набились четыре девушки разной степени готовности. Я узнала Орлу – соседку по квартире. В углу Гриффин подбирал плейлист. Никто из них не обратил на мое появление никакого внимания. Квартирка была тесная – ни ступить, ни повернуться, как выражался Билли. Крошечная кухонька, развернутый к окну диван и балкончик, больше напоминавший тюремный.

Ксанта развела руками:

– Mi casa es su casa [5] .

– Можно я угадаю, какая комната твоя?