— Боже мой, где я?

— Она спасена! — с радостным вздохом произнес Сын Крови, вытирая пот, крупными каплями покрывавший его лоб.

Снаружи, между тем, буря бушевала с прежней яростью.

Ветер с силой сотрясал непрочные стены сарая, дождь лил потоками, а в небесной выси слышались оглушительные раскаты грома.

— Какая ужасная ночь! — прошептал Сын Крови.

Странную группу составляли это прелестное, нежное создание и суровый обитатель теокали на вершине опустошенного холма, при грохоте грома и ослепительном блеске молнии.

Белая Газель, увидев его, побледнела и снова упала без сознания.

Сын Крови вгляделся в окружающую его ночную мглу и, убедившись, что все кругом спокойно, опять склонился над девушкой.

Бледная, словно белая лилия, поверженная грозой, с закрытыми глазами, она даже не дышала.

Сын Крови поднял ее дрожащими руками, перенес на другое место и положил на расстеленном плаще у подножия развалившейся стены. Голова несчастной бессильно лежала на его плече.

Он долго не спускал с нее глаз.

Душевная боль и жалость отразились на суровом лице Сына Крови.

Он, жизнь которого до сих пор была всего лишь нескончаемой беспросветной драмой, который не знал, что такое сердце, нежное чувство и любовь, он, Мститель, истребитель бандитов, — он был взволнован и ощущал, что внутри его поднимается какое-то новое, незнакомое ему чувство.

Две слезы скатились по его загорелым щекам.

— О, Боже мой! Неужели она умерла! — воскликнул он с тревогой. — Я подло и жестоко поступил с этим слабым созданием, и Бог карает меня за это!

Имя Бога, упоминаемое им до сих пор только в шутку, он произнес теперь с благоговением.

Это было чем-то вроде молитвы, крик, вышедший из самого сердца.

Этот неукротимый человек был наконец побежден: он уверовал в Творца.

— Как помочь ей? — спрашивал он себя.

Дождь, ливший потоками на молодую девушку, наконец заставил ее очнуться.

Она приоткрыла глаза и произнесла слабым голосом:

— Где я? Что произошло со мной? О, я думала, что уже умерла.

— Она говорит… жива… спасена! — воскликнул Сын Крови.

— Кто здесь? — спросила она, с трудом приподнявшись.

При виде смуглого лица охотника ею овладел ужас, и она снова упала навзничь с закрытыми глазами.

Она начинала припоминать все то, что приключилось с ней.

— Успокойтесь, не бойтесь, дитя мое, — произнес Сын Крови, стараясь смягчить суровый тон своего голоса. — Я ваш друг.

— Мой друг? Вы?! — воскликнула она. — Что значит это слово в ваших устах?

— О, простите меня, я был без ума, я не знал, что делать!

— Простить вас! Почему? Разве я не рождена для страданий?

— Как же она должна была страдать! — прошептал Сын Крови.

— Да, — продолжала девушка точно в бреду, — да, я много страдала. Жизнь моя, хотя я еще очень молода, была до сих пор сплошным нескончаемым страданием. А между тем я припоминаю, что когда-то, очень, очень давно, я была счастлива. Но теперь воспоминание об этом счастье причиняет мне величайшую боль.

Вздох вырвался их ее стесненной груди, она закрыла лицо руками и горько заплакала.

Сын Крови слушал ее, стараясь не пропустить ни единого слова из сказанного Белой Газелью и не спуская с нее глаз.

Этот голос, эти черты — все, что он видел и слышал, зародило в нем подозрение, которое мало-помалу превращалось в уверенность.

— О, говорите, расскажите еще что-нибудь, — произнес он с нежностью. — Не припомните ли вы чего-нибудь о вашем раннем детстве?

Молодая девушка взглянула на него, и горькая улыбка появилась на ее губах.

— Зачем в несчастье вспоминать былые радости? — проговорила она, грустно покачав головой. — К чему мне рассказывать об этом, в особенности вам, сделавшемуся моим палачом? Или это новый род пытки, который вы для меня придумали?

— О, — произнес он с содроганием, — неужели у вас возникла такая мысль? Увы! Я был очень виноват перед вами, я сознаю это. Простите меня, умоляю вас! Я отдал бы жизнь, чтобы отвести от вас всякое горе и печаль.

Белая Газель с удивлением и страхом смотрела на этого почти распростертого перед ней человека, суровое лицо которого было орошено слезами. Она не могла понять смысла этих слов, особенно после его жестокого обращения с ней.

— Увы! — прошептала она. — Моя история так похожа на историю всех несчастных. Было время, когда у меня была сестра, делившая со мною игры, и мать, которая любила и ласкала меня. Все это исчезло навсегда,