Бабушка поставила чайник, выставила на стол свежее, только утром испеченное печенье, а Дашка села на стул. Не говорят даже, молчат, но ребёнок ногами болтает и печенье грызёт. Про меня забыли.

— Ты моя настоящая бабушка? — спросила Даша наконец.

— А как же, — отозвалась та, наливая чай. — Самая настоящая и есть.

Даша на минуту задумалась, а потом…

— Тогда забери меня отсюда. Пожалуйста…

К ночи поднялся мороз. Такой сильный, что мне казалось, что я слышу, как скрипит, промерзая снег. У меня — тепло. Одеяло толстое, смотрю в окно, как качаются тихонько ветки дерева, фонарём подсвеченные. Думаю. Подташнивает — пить это гадость гадкая, как ни крути. Но, как ни странно, думается легко. Вспоминается. Я понимаю вдруг, что жизненно важно вспомнить все, как было. Каждый свой шаг, каждую схватку, каждое сказанное слово.

Она была милой, эта Настя. Но тогда я её ненавидела. Чувство было абстрактным, особой основы не имеющим. Просто она была счастлива, а я нет. Я не говорю о мужчинах, мне тогда на всех мужчин было плевать, чем я от них дальше, тем лучше. Она ждала свою дочку с радостью, а я со страхом. Меня мучили схватки, а у неё была передышка. Она просто сидела рядом, на соседней пустой кровати, в палате темно, из коридора свет падает, маленькая больница тиха, спит, а Настя…щебечет.

— Жаль, мама не дожила, — говорила она. — Я уже детскую обустроила. Я так жду свою дочку. И кажется, вот она родится, и все изменится. И мы с ней обязательно будем подружками. Командой.

У меня схватка. Малышке не терпится покинуть моё тело, она совсем не боится внешнего мира, глупышка. Терплю, стиснув зубы. Боль это просто. С болью я справлюсь. Когда муж меня бил, я ни единой слезинки не уронила. О, он был бы счастлив. Он мог сломать меня, но так и не заставил плакать. Поэтому я — сильнее. А все свои слезы я выплакала в поезде.

— А какая игровая у нас! — продолжала Настя. — Я не хвастаюсь, меня просто распирают чувства. И рожать так страшно-страшно, и малышку свою на руки скорее хочется. Я буду играть ей на пианино, я специально училась полгода, сразу, как узнала, что беременна. Мама всегда говорила, что у меня есть слух…

— Хватит! — закричала я. — Замолчи!

Мой гневный возглас был таким резким и громким. Казалось, разбудит всех. Но нет — палата обсервации, в которой я рожаю, находится в стороне, как и положено. Настя только перепугалась, оленьи свои глаза вытаращила.

— Прости, — смутилась она. — Я всегда много говорю, когда волнуюсь, прости…

Мне стыдно стало, словно я ребёнка обидела. Она и казалась ребёнком, эта Настя, несмотря на то, что взрослая женщина, скоро мамой станет. Просто, нежная такая, наивная.

— Прости, — теперь извинилась я. — Просто…все сложно. Я сбежала от мужа, который меня избивал. Это ерунда. Но моя дочь…по прогнозам врачей она не доживёт до года. И твои мечты…мне немного больно их слушать. Я просто хочу родить, если уж роды начались, и сбежать отсюда подальше, чтобы мой ублюдок муж меня не нашёл.

Глаза Насти округлились ещё сильнее, хотя, куда ещё то. Отпрянула от меня. Я подумала она, такая чистая и свежая, пришла ко мне в обсервацию, к бомжихе без документов, поболтать, развлечь, не побрезговала. А я, мало того, что напугала её, так ещё и мордой ткнула в суровую реальность.

— Мой папа спился, — тихо сказала она. — И замёрз ночью в сугробе. Пьяным. Он…не сдержал позывов мочевого пузыря умирая, и штаны его заледенели, примерзли к коже. У мамы истерика была, а я его омывала. И маму потом хоронила, она любила его, этого опустившегося алкоголика, и тихо угасла за ним. Я знаю жизнь. Я не куколка красивая с витрины магазина.

И молчим. И стали как будто ближе немного. Теперь я была даже благодарна ей за то, что она пришла. За то, что она молчит просто рядом. И схватки стихли, словно боясь испортить эту минуту.

— Всё нормально, Настя, — улыбнулась через силу я.

— Он хочет тебя убить, твой муж?

Я снова улыбнулась. Не так она и была знакома, с реальностью, девочка — женщина Настя. И это хорошо. Пусть обитает в своём ванильном мирке и дальше.

— Он сумасшедший. И он очень богатый сумасшедший, который может меня найти. Он будет искать, из принципа. Он считает меня своей вещью. И в моем животе его ребёнок, он ему не нужен, но он его…

Снова молчим. А потом…

— У меня есть брат, — продолжила она. — С Демидом они едва знакомы, тот его отребьем считает… Может и прав. Но он мой брат, я люблю его. Он последнее, что осталось от моей, некогда красивой и дружной семьи. У тебя есть ручка?

Я удивилась, но показала на тумбочку — там врач что-то писала, оставила мне листок и ручку. Настя её взяла, перевернула лист, и аккуратным, бисерным почерком что-то написала. Потом мне протянула.

— Что это?

— Это адрес, по которому можно найти брата. И телефон, правда я не знаю, действителен ли он, брат часто их меняет. У тебя есть деньги?