В седьмом часу вечера одиннадцатого сентября (для шведов это было двадцать второе) митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Гавриил в праздничном облачении, сопровождаемый многочисленным духовенством, проследовал в придворную церковь Зимнего дворца. В Кавалергардском зале собрались придворные дамы и фрейлины в фижмах — нарумяненные, с тщательно взбитыми и напудренными прическами и с бриллиантовыми украшениями; здесь же были министры, Сенат, генералы, кавалеры с лентами и весь двор, включая камер-юнкеров Чарторыйских. Всем им прислали пригласительные билеты на бал, устраиваемый цесаревичем Павлом Петровичем, и ни для кого не было тайной, по какому случаю дается этот бал: во внутренних покоях императрицы должно состояться обручение Александры Павловны и Густава Шведского. Ровно в семь явилась и невеста в сопровождении родителей, братьев и сестер. Великие княжны с матерью устроились на бархатных табуретах, все прочие стояли. Ждали прибытия короля, к которому императрица послала графа Моркова.

Ожидание становилось томительным; даже тихая музыка, лившаяся с антресолей соседнего, Георгиевского зала, его не облегчала. Оркестром дирижировал маэстро Джузеппе Сарти, придворный капельмейстер, двенадцать лет назад сменивший Джованни Паизиелло. Для сегодняшнего вечера он положил на музыку оду Гавриила Державина; при появлении императрицы и короля хор должен был грянуть:

Но пока и хористы лишь переминались с ноги на ногу. За окнами было уже темно. Воздух в зале густел, насыщаясь запахом крепких духов, разгоряченного тела и свечного воска, становилось душно. Дамы, затянутые в корсеты, обмахивались веерами; кавалеры сходились в кучки и тихо скользили в мягких туфлях от одной к другой; перешептывания сливались в гудение пчелиного улья. Оно тотчас стихало, как только кто-нибудь выбегал из покоев императрицы или, наоборот, протискивался в двери, но эта беготня продолжалась, ожидание всё тянулось, и никто не знал положительно, что происходит.

…Союзный трактат проблем не создал: Россия и Швеция обещали друг другу помощь в случае нападения со стороны третьей державы или дискриминации в торговле (подразумевалось, что этой «третьей державой» может оказаться Франция); повторная демаркация границы между русскими и шведскими владениями в Финляндии будет завершена в двухмесячный срок; новый торговый договор заключат на условиях, благоприятных для каждой стороны, Швеция сможет ежегодно закупать в русских портах зерно на пятьдесят тысяч рублей; преступники из одной страны, укрывшиеся на территории другой, должны быть выданы по первому требованию. Но с брачным договором возникла заминка — вернее, с сепаратным артикулом к нему из четырех статей: став королевой Швеции, Александра Павловна получит полную свободу вероисповедания, и этот вопрос никогда не подвергнется обсуждению; внутри или вне покоев королевы в Стокгольме будет находиться часовня, где ее величество сможет внимать божественной службе; служители этой часовни будут находиться под защитой естественного права в силу закона о веротерпимости, установленного в Швеции; королева будет сопровождать короля при посещении лютеранских церквей и принимать участие в религиозных церемониях, если ее присутствие сочтут необходимым. Артикул переписывали несколько раз, заменив, в частности, «православную апостольскую греческую религию», которую намеревалась исповедовать будущая королева, на «вероисповедание, в котором она была рождена и воспитана». Герцог Сёдерманландский и большинство министров не возражали, однако молодой риксмаршал граф Флеминг оказался настоящим религиозным фанатиком и окончательно сбил с толку короля. Почему бы русской принцессе не переменить веру, приняв религию своего супруга, как это сделали обе великие княгини и, кстати, сама императрица в момент своего замужества, причем вопреки воле своего отца? Екатерине сообщили, что Густав имел беседу с невестой по вопросу о вере, и та якобы сказала, что согласна сделаться лютеранкой. Государыня тотчас вызвала себе Alexandrine с матерью для допроса; Мария Федоровна была бледна как смерть; Сашенька плакала и клялась, что ничего не обещала. Грозная бабушка успокоилась, поверив в ее искренность. Ничего, не всё еще потеряно.

Очередной бал в Таврическом дворце был устроен для избранного круга, редкие пары танцоров терялись в огромной Большой зале. Екатерина усадила Густава в кресло рядом с собой и за разговором, прикрываясь веером, передала ему записку — прием, прекрасно освоенный ею еще в молодости, с Салтыковым и Понятовским. После бала, проходя мимо племянника своего бывшего любовника, она весело сказала:

— Завтра мы покончим с королем наше дельце!

Это было накануне венчания.

Отказ короля подписать секретный артикул всех огорошил. Платон Зубов, оттеснивший в сторону Безбородко и доверивший переговоры Моркову, чтобы после приписать себе в заслугу еще и шведский брак, похолодел, вообразив гнев императрицы, однако быстро овладел собой и решил взять дело в свои руки. Он никогда не знал отказа, не будет его и в этот раз. Захватив с собой документ, светлейший князь отправился на набережную Крюкова канала.

Пробежав глазами пункты, составленные по-французски, Густав обмакнул перо в чернильницу, перечеркнул их крест-накрест и приписал внизу: «Дав уже слово чести Вашему Императорскому Величеству, что Великая Княжна Александра никогда не будет испытывать принуждения в вопросе религии, и полагая, что Ваше Величество были этим удовлетворены, я в полной мере отдаю себе отчет в священных узах, кои налагает на меня сие обязательство, и считаю любое другое письменное заявление с моей стороны совершенно излишним». Под этими словами он поставил свою подпись и число, после чего протянул бумагу Зубову:

— Передайте ее величеству, что это мое последнее слово.

Князь Платон настолько растерялся, что лист, выпущенный из королевских пальцев, упал на пол.

Часы в покоях императрицы прозвонили одиннадцать раз. Ждать дольше было уже невозможно. Двери раскрылись; гул голосов в Кавалергардском зале мгновенно сменился звенящей тишиной. Вошла Екатерина — как всегда, спокойная, величественная, опираясь на трость. Александра, с трудом удерживавшая слезы, устремила на нее умоляющий взгляд. В этот момент распахнулись противоположные двери зала, но на пороге появился не король, а граф Морков в парадном камзоле, с голубой андреевской лентой через плечо. Его некрасивое, рябоватое лицо с коротким носом было непроницаемо; быстрыми мелкими шажками он пересек весь зал, приблизился к императрице и что-то прошептал ей на ухо. Екатерина побагровела, пошатнулась, ловя воздух полураскрытым ртом, у нее словно отнялся язык; расторопный камердинер Захар Зотов сбегал за водой, она отпила большой глоток и пришла в себя.

— J’apprendrai `a ce morveux! [7] — воскликнула государыня, погрозив тростью в сторону двери, и удалилась под руку с великим князем Александром.

Гостям объявили, что бал не состоится по причине нездоровья императрицы, и просили разойтись; послали в церковь — извиниться перед священнослужителями за доставленное беспокойство: обряд откладывается.

Екатерина не хотела никого видеть. Ее тошнило, затылок жгло, было трудно дышать. Когда она уже лежала в постели в ночной сорочке, явился лейб-медик Роджерсон и предложил отворить ей кровь.