Для простого народа поставили столы с угощением от Никольских до Красных ворот — праздновать коронование милостивого императора, издавшего манифест о том, чтоб на барщину отныне крестьян гонять не больше трех дней в неделю, а в воскресенье не работать. В собиравшиеся толпы бросали медяки; в драке за них задавили восемь человек, что несказанно огорчило камергера Сергея Плещеева, которому была поручена раздача милостыни. Он каялся перед императором за недосмотр, говоря, что Сибири ему мало, но Павел его простил.

По завершении поздравлений в Грановитой палате устроили церемониальный бал, открывшийся хоровым полонезом под роговой оркестр:

Этим гимном открывалась коронационная сюита, сочиненная Осипом Козловским и состоявшая из шести полонезов, трех менуэтов и шести контрдансов. Для второго полонеза он использовал темы из «Покинутой Дидоны» Паизиелло, для четвертого — главную тему из увертюры к «Волшебной флейте» Моцарта. Когда «граф и графиня Северные» находились с визитом в Вене, они побывали на этой опере, и Моцарт сам сидел за клавесином, а Мария Федоровна брала уроки у Паизиелло — почему бы не пристроиться к сему достойному обществу? В остальных полонезах угадывались темы Плейеля и снова Моцарта, но легкие воздушные мелодии из хрустально-прозрачных превращались в мраморно-солидные, обращая веселье в торжественную скуку. Во время тяжеловесных менуэтов танцоры могли бы заснуть на ходу, если бы не боязнь оступиться на глазах у императора и навлечь на себя его гнев, а контрданс он танцевал только английский, а не французский, и вместо подвижных шассе дамы и кавалеры степенно вышагивали в колоннах и приседали в плие.

Празднества растянулись почти на месяц. Обед у польского короля, прогулка на общественном гулянье… Граф Шереметев принимал весь двор в Останкино. В деревянном дворце-театре, построенном крепостными архитекторами и не уступавшем парижским, крепостные певцы с придуманными для них «драгоценными» фамилиями исполнили на французском языке оперу Гретри «Самнитские свадьбы». Сам Николай Петрович не сводил глаз с Прасковьи Жемчуговой, своей дорогой Параши, трогательно прекрасной в роли Элианы. Он знал, что этот спектакль в Останкино — последний: государь призывает его на службу в Петербург, и там уж ему будет не до крепостного театра. Но Парашу он непременно возьмет с собой; с ее волшебным голосом она сможет блистать и на столичной сцене. Он даст ей вольную…

Московское дворянство устроило бал в Благородном собрании, который открывали Мария Федоровна в паре со Станиславом Августом и Павел с девицей Высоцкой. Бал получился таким же чопорным и утомительным, как и все остальные «увеселения», и его окончанию радовались больше, чем возможности на нем присутствовать. Наконец, представление «Покинутой Дидоны» силами итальянской труппы в Большом Петровском театре завершило программу изнурительных торжеств, и двор вернулся в Павловск.

Дней за десять до этого, пока еще продолжались военные парады и куртаги в Грановитой палате, князь Репнин получил письмо от графа Михаила Петровича Румянцева, шефа Апшеронского пехотного полка, сообщавшего, что фельдмаршал Суворов, овладев умами в Полесье, готовит восстание. Николай Васильевич задрожал от возбуждения: вот он, шанс свести счеты с этим гордецом и выскочкой! Конечно, письмо написано нескладно, и если разбирать его внимательно, в глаза лезет всякая нелепица, о чём Репнину и сказал генерал-адъютант Федор Ростопчин, с которым он решил посоветоваться. К тому же известно, что граф Михаил не в батюшку пошел, покойного фельдмаршала, ума ему Бог не дал, зато самолюбив, обидчив и охоч до сплетен, точно старая баба. Верно, Суворов сказал ему какую-нибудь колкость, вот он и пишет в отместку. Государь же гневлив, горяч и скор на расправу; не стоит беспокоить его из-за этакой пакости! Репнин с этим согласился — и отнес письмо императору сам.

Вечером, двадцать второго апреля в Кобринский ключ приехал на почтовых чиновник тайной экспедиции по имени Юрий Алексеевич Николев — человек уже пожилой, малопримечательный, исполнительный, но небольшого ума. При себе он имел высочайшее предписание доставить графа Суворова в его Боровицкие деревни в Новгородской губернии, под надзор городничего, и потребовал немедленно собираться. Александр Васильевич послал за подполковником Корицким — одним из офицеров, деливших с ним изгнание, который исполнял обязанности управляющего. Так и так, братец, надо ехать. Завтра с утра в путь налегке; все ценности оставляю тебе на сохранение. И вот еще что: не одолжишь ли мне денег на дорогу? Хоть тысячу?

Корицкий сказал, что пойдет за деньгами, а сам кинулся трубить общий сбор. Беда! Приезжавшим в Кобрин офицерам Суворов, как и обещал, раздавал деревни с мужиками, подтверждая право на владение ими партикулярным письмом; от имения отчуждались таким образом почти тысяча двести душ. Все эти письма офицеры, коих набралось девятнадцать человек, позже зарегистрировали в протокольной книге Кобринского суда, на польском языке, но Суворов сей документ не подписал — всё как-то было недосуг. Если он сейчас уедет, с чем они останутся? На ночь глядя поехали в суд, со скандалом и угрозами вытребовали книгу. На следующее утро, когда немудреные пожитки Суворова уже снесли в экипаж, Корицкий подал ему на подпись книгу и другие бумаги; хмурый граф всё подмахнул не глядя и уехал вместе с Николевым.

Месяц спустя тот вернулся, арестовал всех кобринских помещиков и отвез в Киев, где их посадили в крепость. Начались допросы: с каким намерением вышли в отставку и приехали в Кобрин? О чем велись разговоры с Суворовым? О каких умыслах графа им известно? Дознание продолжалось два месяца, но военный губернатор Иван Салтыков ничего от арестованных не добился и отпустил их по домам.

Местом проживания для Суворова выбрали село Кончанское, затерянное в лесной глуши. Новгородскому губернатору Митусову было приказано следить за тем, чтобы фельдмаршал не ездил по гостям, а если в округе появится кто из офицеров, ранее служивших под его командой, — арестовать и доставить на допрос в Петербург. Граф Николай Зубов тоже получил отставку и был выслан из Петербурга вместе с женой и новорожденным сыном, названным в честь великого деда. Юного Аркадия Суворова приютил у себя дядюшка Дмитрий Хвостов, которого из камер-юнкеров произвели в действительные статские советники и назначили обер-прокурором четвертого департамента Правительствующего сената — по военным и морским делам. Графу Михаилу Румянцеву тоже были пожалованы чин действительного тайного советника и должность сенатора.