– Этого следовало ожидать.
– Эрик уже обрел свое размеренное академическое спокойствие.
– Мы с Олегом здесь разобрались...

– Ну и?..
– спросил Ермолов,

– Сработал элементарный защитный рефлекс. Биотоза замкнула определенные ячейки. Замкнула не думая, не мысля, как автомат, как счетно-решающая машина. Со всеми людьми она связана обратной связью. Нападение мгновенно показало ей, какие ячейки должны быть выключены. Вот она и сработала.

– Более того, - пробурчал Заозерский, - она еще и допрос произвела.

– Какой допрос?
– спросил Карабичев.

– Наше сознание для нее открыто, - ответил Эрик.

– Ну и что?

– Странный вопрос, - Заозерский пожал плечами.
– У меня она узнала о вас, о Ермолове, о десятках людей, с которыми я был связан психической связью. Их она тоже допросила и блокировала. Так она, что называется, обезвредила всю сеть, прихватив тысячи людей, никакого отношения к операции не имеющих: родственников, знакомых.

– Мы приблизительно так и думали, - сказал Ермолов.

– Кто это "мы"?
– спросил Эрик.

– Чрезвычайный комитет.

– Есть такой комитет?

– Эх вы, кустари несчастные, да неужели вы думаете, что только вы тут, одинокие и заброшенные, спасаете человечество? Бедное это было бы человечество, если бы его судьба зависела только от вашего энтузиазма... Мы так и подумали, что биотоза механически выводит из строя людей. Потом установили, что влияние ее дальше биосферы Земли не распространяется... А дальше просто. Суточный спутник только и ждет приказа начать атаку. Туда же и боеголовки завезли. ООН единогласно разрешила эту меру в виде экстренного положения. Вы бы знали, что в мире творится! Я про подлецов говорю. И биотоза тут ни при чем. Столько нашлось любителей половить рыбку в мутной воде!.. Людям житья не стало, такое они творят.

– Я знаю, я видел, - тихо сказал Карабичев.

– Что ты там видел в своем Бессано! Есть дела похлеще. Так-то вот, ребята.

– Почему же вы медлите? Разнести ее к черту!
– рубанул воздух кулаком Заозерский.

– Давно бы раздолбили... Да все не решаемся, не знаем, как это на психике людей отразится. Специалистов биотоза блокировала. Посоветоваться не с кем. Вот и ищем повсюду, собираем наших людей.

– Но не все же они... Вот как мы с Олегом, в... рабочем состоянии, - сказал Эрик.

– Ну, это-то не беда!
– Ермолов махнул рукой.
– Были б живы. Мы их отправляем на спутник. Там они быстро в себя приходят!

И опять все рассмеялись, дружно, счастливо и весело.

– Значит, все, что мы тут сделали... было напрасно.
– Заозерский махнул рукой куда-то в угол.

– Как же это напрасно! Да вы же замечательные люди. Да что я, по себе не знаю, чего вам стоило остаться самими собой! Напрасно! Вы же герои!, Я уже не говорю про эту вашу защиту. Она еще, ой, как пригодится... Жаль, что Арефьева здесь нет. Вот забрали бы его - и в Москву. Там бы сообща все обмозговали - и за дело. Медлить больше нельзя. Тут у нас еще кое-какие пути намечаются, но об этом после...

– Так где же Сергей, Эрик?
– спросил Ермолов,

– Нет больше Сергея, Иван Иванович. Вот все, что осталось от Сергея.
– Эрик достал из кармана небольшой ролик магнитной проволоки.

МАГНИТНАЯ ЗАПИСЬ ГОЛОСА

СЕРГЕЯ АРЕФЬЕВА

Две или три недели я не был дома. Сначала я ночевал на скамейках парков и в ожидальных залах аэропорта. Затем я уехал за город. Это спасло меня. Если б я остался еще некоторое время в городе, не знаю, что бы со мной было...

Я сошел на станции Светлое. Удачное имя придумали для этого места. Ровное зеленое поле с редкими березками открыто солнцу и ветру. На горизонте - веселый лес, подернутый осенней рыжинкой.

Я спрыгнул в наполненный бурой сырой листвой кювет, выбрался из него и зашагал к лесу. Я шел быстро и энергично, хотя торопиться мне было некуда.

Почувствовав усталость, я улегся на траве. Пахло свежескошенным сеном. Воздух был по-осеннему прозрачен и легок. Я смотрел вверх. Небо казалось мне ситцевым шатром, а солнце черной дырой. Я думал: почему солнце освещает землю, зачем оно это делает?

Я услышал треньканье какой-то певчей птички. Простенькая мелодия растворялась в солнечных лучах и пропадала. Ветер, прибегавший из леса, ласкал меня и что-то нашептывал. Напрягаясь, я пытался понять его язык, но он все время сбивался на невнятное доброжелательное бормотание. Я обессилел и заснул, и на лице моем было тепло солнца. Я спал долго и крепко и проснулся только под утро, когда небо стало едва заметно бледнеть и звезды растворились в нем, как сахар в молоке. Я продрог и долго не мог согреться, бегая по лужайке и хлопая себя руками.

Все, что происходило со мной потом, я помню плохо. Было много ярких минут и острых ощущений, но последовательность их была стерта из моей памяти, и я никак не мог разобраться, что было сначала, а что потом.

Помню себя в лесу, где царило грибное изобилие. Шляпки подосиновиков краснели на полянке, как*капли крови, оброненные сказочным чудовищем. Я разрезал их толстые упругие тела и следил, как медленно синеет на воздухе белоснежная мякоть. Скромные коричневые подберезовики на рябых ножках росли группами по двое, по трое. Я находил их в тени старых сосен, в густой траве, на обочинах оврагов. У этих грибов, казалось, не было излюбленного местожительства. На открытых местах, заросших мелколесьем и влажной густой травой, прятались маслята. Липкая лиловая кожица на их головках скрывала нежно-желтую упругую ткань, напоминавшую пух только что вылупившегося цыпленка. Сановитые беляки были эластичны и тверды, как мокрая древесина.