Лишь одинокий воздушный шарик гонял по стриженой траве лёгкий июньский ветерок.

И никому не ведомо, улетели серые чайки или остались здесь, притаились невидимые, до поры до времени…

Костю Антон нашёл в его крохотном номере, сосредоточенного и полностью готового к выезду. На полу стояла собранная дорожная сумка, на столе сложенный ноутбук и аппаратура для спутникового интернета.

— Едем? — коротко спросил он.

— Да. Только попрощаемся с Иваном Степановичем.

Они погрузили Костины вещи в багажник авто и отправились к особняку.

Дольский принял их в своём кабинете, ставшим и для Антона таким привычным.

— Забираете, значит, Костю? — спросил он, пожимая руку Антона и глядя на следователя усталым грустливым взглядом.

— Забираю, — признал Антон. — Костик ваш молодец. Здорово помог мне.

— Так вы всё-таки не сдаётесь? Ищете? — спросил Дольский, заметно оживляясь. — Ах, как бы хотелось посмотреть на этот клад! — он азартно потёр руки. — Мы бы такую экспозицию сделали!

Он мечтательно покачал седой головой.

— Будет вам экспозиция, обязательно будет, — твёрдо пообещал Антон. — Кстати, сундук, в котором хранился клад, вам передадут по окончании следствия.

— Очень был бы признателен, — прижал ладони к груди директор. — Вещь исключительно оригинальная и представляет музейную ценность.

А вам удачи, Антон Васильевич. Надеюсь, найдёте того мерзавца.

Он ещё раз пожал руку Антона.

Пора было отправляться.

Спустившись к машине, оба, не сговариваясь, оглянулись, подняв головы вверх. Из эркера им махали сгрудившиеся сотрудники. И отчаяннее всех, обеими руками сразу — Даша.

— Я скоро вернусь, — крикнул девушке Костя, садясь в машину.

Антон включил зажигание и авто, шурша шинами по сухому гравию, покатило прочь от согретого солнцем особняка.

Конец первой части.

Пётр Канарский происходил из интеллигентной питерской семьи. Его дед был знаменитым тенором в Мариинке, отец — известным в городе адвокатом. Маленький Петя рос среди картин, фарфоровых и бронзовых статуэток, антикварных вещей. Особенно ему нравились шахматы. Его поражали вырезанные из слоновой кости величавые слоны, надменные ферзи, суровые пешки… Позже, когда Петя вырос и узнал, сколько стоят эти, купленные ещё прадедом шахматы, он проникся к ним уже другим, меркантильным трепетом.

Юный Канарский стал одержимым собирателем. Он коллекционировал всё подряд: почтовые марки, монеты, перочинные ножи, пивные крышки. Однако, если выпадал случай продать что-то из коллекции с хорошим наваром, он делал это незамедлительно.

К тридцати годам Пётр Канарский имел неплохую коллекцию старинных монет, бронзы и живописи, а также — завидные связи среди серьёзных коллекционеров. Понимая, что истинной мечтой перекупщика является вовсе не Россия, Канарский наладил выходы за границу. На этом он и погорел. Первый срок Пётр Канарский получил за попытку вывезти прижизненное издание сказок Пушкина. Подвела перекупщика банальная жадность. Сказки достались задёшево от известного в Питере домушника Васи Баламута. Их бы припрятать до поры да подождать, пока уляжется шмон после кражи. Но засвербело в пустом кармане — и поехал Канарский в Хельсинки, к знакомому по прошлым делам барыге. Взяли Петра Канарского на досмотре, и засиял ему первый срок.

В исправительном учреждении № 23 Канарский был закреплён на работы в пекарне, откуда и произросла впоследствии его кличка. Выйдя через полтора года на вольный воздух, Батон поумнел и впредь делал гешефт, озираясь на уголовный кодекс.

Однако и это не спасло от неумолимой Фемиды. Второй срок ему нарисовали за продажу поддельного Караваджо. Копия «Кающейся Магдалины» получилась чудо как хороша. Даже грудь кающейся грешницы была выписана куда пышнее и округлей оригинала. Покупатель, весьма высокопоставленный чинуша из бывших питерских бандюганов, остался весьма доволен, не заподозрив подделки. Да вот незадача: спившийся художник, что ваял копию, поставил, скотина, под Магдалиной свою подпись. Скандал. Суд. Колония.

После второй отсидки обиженный на отечество Пётр Канарский выехал за границу. Возвращался в Россию лишь изредка, когда наклёвывалось что-то серьёзное.

Дельце, ради которого он решился посетить Питер в этот раз, обещало быть вкусным. Шутка ли, десять царских империалов! Да ради одной такой монеты следовало пересечь границу. Тем более, что от Финляндии, где он обретался в последние годы, до Питера было рукой подать.

«Интересно, где это Ися Гройсман откопал такое богатство? По словам этого выжиги, империалы — двадцатипятирублёвики 1896 года. Их выпущено было всего-то сто семьдесят пять штук. Музеи и частные коллекционеры на аукционах за такие раритеты глотки друг другу рвут. А тут сразу десяток! Не иначе старинный клад», — примерно так размышлял Канарский, ступая с борта парома «Принцесса Анастасия» на гранит Санкт-Петербурга. Впрочем, на гранит отчизны сошёл вовсе не Пётр Канарский, а гражданин Финляндии Юхон Мякинен. Импозантный финн, немного полноватый, уже не молодой, но вовсе ещё не старый, не обременённый никаким багажом, прошёлся вдоль набережной, с удовольствием вдыхая душный июньский воздух. «Что ни говори, а дым отечества, действительно, сладок», — подумал фальшивый Мякинен, останавливаясь, чтобы взять такси.