Казанский университет
вернуться

Евтушенко Евгений Александрович
Шрифт:

6. ЛЕСГАФТ

…Лицо, позволившее себе подобный поступок… не должно быть терпимо на учебной службе…

Докладная записка министра просвещения Д. А. Толстого по поводу статьи П. Лесгафта в «Санкт-Петербургских ведомостях», разоблачавшей порядки в Казанском университете

Резолюция царя: «Разумеется, уволить, не допускать».

Каждое произвольное действие очень грустно, но еще грустнее и прискорбнее, если от произвола и беззаконных действий нет защиты, если отказываются не только разбирать, но и слушать о том, что делается…

П. Ф. Лесгафт
«Зачем вы,милейший Петр Францевич,в крамольные влезли дела?Любовь к либеральненьким фразочкамдо глупостей вас довела.Накладно в политику впутываться.Сожрут при гарнире любом,лишь будут выплевывать пуговицы».«Не выплюнут…Все же с гербом».«При вашем таланте анатомакарьеру испортить в момент!Зачем, объясните?»«А надо ли?Ведь совесть для васрудимент».«Так, значит, подлец я?»«Не полностью.Вы полностью трусэто да,а трусость издревледля подлостипитательная среда».«Но есть и стратегия тонкая.Порою разумнее — вспять.Прославлен бывает потомкамилишь тот,кто умел отступать.Бессмысленна удаль строптивая».«Но часто,когда мы хитрим,красивое имя «стратегия»для трусости лишь псевдоним».«Протесты писать не наскучило?»«Немножко».«Совсем надоест.Не стоит открытья научноголюбой социальный протест.Не рухнет стена,если крикнете».«Шатнетсядовольно того.Протест социальныйоткрытиесебядля себя самого.Пора эту стену сворачивать.Под камень лежачий вода…»«Течет, уверяю, Петр Францевич,но камню спокойней тогда».«Нет,этот прогресс понемножечкутакой же, простите, смешной,как йодом намазывать ножечкикровати,где стонет больной.Негоже быть медику олухом.Что весь этот гнойный режим?Злокачественная опухоль,а ею мы так дорожим.К чему заклинанья магическиене спустятся духи с высот.Вмешательство лишь хирургическоеРоссию, быть может, спасет».«Кромсать по живому?Опасностине видите?»«Вижу. Я трезв.Но следует скальпелем гласностирешительный сделать надрез».«Да где вы живете,Петр Францевич?Забыли, наверное,где.В Россиио братстве и равенстве?!Попросит сама о кнуте!Цензура размякнет хоть чуточкучто будет печататься?Мат?Распустим полицию?Чудненько!Все лавки в момент разгромят.И стукнет вас,крякнув озлобленно,очки ваши вроде не те!ваш брат угнетенныйоглоблею,как символом «фратерните».Все этохолодный мой рацио,плоды размышленийувы!Но в будущем нашем,Петр Францевич,скажите,что видите вы?»«Я вижу Россию особеннойРоссию без власти кнута,без власти разбойно-оглобельноймне чужды и эта и та.Но будет в ней власть не ублюдочная,а нации лучшая часть».«Наив…Ни сегодня, ни в будущемне может народной быть власть.Народ — это быдло,Петр Францевич,и если порою народярмом недовольно потряхивает,то вовсе не в жажде свобод.Ему быкорма образцовые,ему быпочище хлева…Свобода нужна образованному,неграмотному — жратва.Зачем ему ваши воззвания?»«Борьба за свободу — самавеликое образование».«А может, лишь смена ярма?!»«Стращаете?Я — с оптимистами.Еще распахнется простор,еще государыней Истинавзойдет на российский престол.Конечно, немножко мы варвары,конечно, немножко зверье,и мы из истории вырваны,но сами ворвемся в нее.Наследники Пушкина,Герцена,мы — завязь.Мы вырастим плод.Понятие «интеллигенция»сольется с понятьем «народ»…»«Да будет мне вами позволеноспросить на нескромный предмет,вы с кафедры вроде уволены,а держитесь, будто бы нет?Простите вопрос этот каверзный,но я любопытенбеда.«А ягражданин.С этой кафедрыуволить нельзя никогда».

7. ЩАПОВ

Боже, как жутко жить взаперти русской душе! Простору, воздуху ей надо! Потому и спит русский человек и охвачен ленью, что находится взаперти и опутан тройными веревками; потому и чудится ему вавилонская блудница!

А. П. Щапов

Пора же, наконец, русским ученым понять, что наука может беспрепятственно развиваться лишь там, где ее учения свободны, и что такая свобода мыслима лишь в свободном государстве. На основании этой аксиомы можно сказать, что наши политические мученики делают для будущего развития русской науки больше, чем ученые филистеры, не видящие потребностей нашей современной действительности из-за реторт, летописей или кристаллов.

Г. Плеханов
«Афанасий Прокофьевич Щапов»Афанасий Прокопьевич Щапов,урожденный в сибирских снегах,был в своих убеждениях шаток,да и шаток порой на ногах.Обучаясь не где-нибудь — в бурсе,он в кельишке своей неспростапроживал при вольтеровском бюстепод растерянным ликом Христа.И вцеплялся он в книги когтисто,полурусский и полубурят,от баптизма бросаясь к буддизму,к ерундизму — враги говорят.Он стоял за конторкой упрямо,пол промяли его башмаки.«Это нового столпника ямы»,гоготали дружки-бурсаки.Он историк был. Честный историк.Выпивал. Но в конце-то концовчестный пьяница все-таки стоитсотни трезвенников-подлецов.Проститутке с фальшивой косою,он, забавя упившийся сброд,декламировал с чувством Кольцова,пробуждая «дремавший народ».А она головенку ломала,кисть засаленной шали грызя.Ничегошеньки не понималатолько пучила, дура, глаза.И твой пасынок пьяный, Россия,с ощущением связанных крыл,как публичного дома мессия,он возвышенно речь говорил:«Тоска по родине вне родиныпод сенью чуждых чьих-то рощсидит, как будто нож под ребрами,а если выдернешь — умрешь.Там семечками не залускано,не слышно «в бога душу мать»,но даже и по хамству русскомувдруг начинаешь тосковать.Но если хамство ежедневноеи матерщина — просто быт,то снова, как болезнь душевная,тоска по родине свербит.Мне не родной режим уродливый,родные во поле кресты.Тоска по родине на родине,нет ничего страшней, чем ты.Я потому сегодня пьянствую,как пьянствуют золотари,что раздирает грусть гражданскаяменя когтями изнутри.Глядите, бурши и поручики,я поцелую без стыда,как Дульцинее, девке рученьку,цареву руку — никогда!Я той Россией очарованный,я тою родиною горд,где ни царей и ни чиновников,ни держиморд, ни просто морд.Чужие мне их благородияи вся империя сия,и только будущая родинародная родина моя!»Лишь казалось, что он собутыльник,пропивает свой ум в кабаке.Он был разума чистый светильнику истории русской в руке.И забыв и Кольцова, и шапку,и приняв огуречный рассол,Афанасий Прокофьевич Щаповиз борделя на лекцию шел.И в Казанском университете,как раскольник за веру горя,он кричал: «Вы не чьи-нибудь дети,а четырнадцатого декабря!»«Как он лезет из кожи истошно»,шепот зависти шел из угла,но не лез он из кожи нарочнопросто содранной кожа была.Как он мог созерцать бессловесно,если кучку крестьян усмирятьна сельцо под названием Безднавышла славная русская рать?И в руках у Петрова АнтонаИисуса в расейских лаптяхпротив ружей солдатских — иконаколыхалась, как нищенский стяг.Но, ища популярности, что ли,все же Щапов — не трезвенник Греч,словно голос расстрелянной голи,произнес панихидную речь.И, за честность такую расщедрясь,понесла его власть-нетопырьчерез муки безденежья, черезотделение Третье, в Сибирь.Его съели, как сахар, вприкуску,и никто не оплакал его,и на холмике возле Иркутсканету, кроме креста, ничего.

8. ФИГНЕР

Бороться! Преодолевать! Победить себя! Победить болезнь, безумие и смерть… Но как бороться, как преодолевать?

В. Фигнер
Мрачна Шлиссельбургская крепостьдержавных творений венец,и верить в спасенье — нелепость,но если не верить — конец.Повеситься — выход несложный,но кто-то с безверьем в борьбестучит деревянною ложкойпо водопроводной трубе.И сквозь подвывания ветраслагаются стуки в слова:«Я Вера, я Вера, я Вера.Вы живы еще? Я жива».Расписывал сказочки Палех,но в сказочной этой странецинизм — в орденах и медалях,а вера — с тузом на спине.Как странно судьба начертала,что, тихонькая на вид,казанская девочка сталаневестой твоей, динамит.Ах, Вера, все было бы просто,когда бы ты слушалась, нокрамола и молодость — сестры,а может быть, это одно.На лекции Лесгафта ты лилетела, как будто на бал,и черные волосы плыли,отстав от тебя на квартал.Но первый мужчина, которыйувидел твою наготу,был мерзостный хрыч — коридорныйс гнилыми зубами во рту.Ухмылка лоснилась на морде,а ты в крепостной конурестояла на гнусном осмотре,как Жанна д'Арк на костре.Ты медленно вытянешь волоссо страхом невольным внутри,но шепчет неслышимый голос:«Конечно, седой. Не смотри».И чувствуют зрячие пальцыморщины — зарубками лет.Какая гуманность начальства,что в камере зеркальца нет!И новая милость державы:во двор, где полынь и бурьян,идешь ты с лопатою ржавойи горсткой садовых семян.И в рыцарях взрывов и рискаребяческой нежности взрыв,и плачет навзрыд террористка,случайно жука раздавив.Зовут перелетные утки,захлестывает синева,и, будто бы бомбы-малютки,в суглинок летят семена.Им будет, наверное, больнопод множеством топчущих ног,но выдержи, семечко-бомба,ползи, шлиссельбургский вьюнок!Конечно, эпохи уродствоцветами украшенный ад,но важно само садоводствоне место, где выращен сад.На всех перекрестках опасных,во всех шлиссельбургах землилетят семена из-за пазух,чтоб наши потомки взошли!Везде, где царят изуверы,в любой угнетенной страневы будьте достойными верыс бубновым тузом на спине.Вы, люди, запутались в распрях,вам сад разводить недосуг,но всюду, как в камерах разных,всемирный растет перестук.Сквозь стены двадцатого векастучитесь бессмертно, слова:«Я Вера, я Вера, я Вера.Вы живы еще? Я жива».

9. ПАСХА

С каким бы вопросом к нему ни обратиться, он отвечал неизменно одно: «Как Саша».

А. И. Ульянова-Елизарова
По Симбирску ходит пасха,пасха водит хоровод.Шелковая опояскана удавку подойдет.Но пока не удавился,нацелуйся,кто не глуп,чтобы сам ты удивился,сколько выслюнявил губ.Поцелуй нагайке хвостик,след чиновьичьих галош!В чью-то харю харкнуть хотца,но целуйсяхошь не хошь!Поцелуй охотнорядцав бороде не занозись!Поцелуй шпика,как братца,да смотри — не заразись!Всецелуйствие в разгаре,хоть целуй взасос кобыл!Для чего Христа распяли?Чтобы лишний праздник был.И в пасхальном половодье,в расписном кавардаке,братья — Саша и Володя,как две льдинки на реке.А толпа куда-то тащити сомнет наверняка,но в руке чуть-чуть постаршесжата младшая рука.И глядят они над Волгойсреди пестрой кутерьмы,как трясутся прутья в окнахпереполненной тюрьмы.И кричит, срывая глотку,арестованная голь:«Гимназисты, сквозь решеткупохристосуемся, что ль?»Запевает голь, бунтуя,в тесноте и сыроте,про бродягу с Акатуя,как про брата во Христе.Пристав с видом удрученнымпоспешает тяжело.Состраданье к заключеннымв план гимназий не вошло.В неуклюжем политесевласть басит: «Денек хорош!И вообще — Христос воскресе!Ваши губки, молодежь!»Желтозуб, как у гиены,власти мокрый рот раскрыт.«Не целуюсь. Гигиена»,Саша сухо говорит.«Ну а младшенький что скажет?»власть флиртует, как лиса.«Извините. Я — как Саша»,исподлобья бьют глаза.«Я бы дал вам карамельку,да в карманах не держу.Может, вам на карусельку?Я вас лично подсажу».Карусельщик вертит ус.Взмокхоть падай замертво.«Одного конямогу-с.Остальныезаняты».Сели?Сели.Вы на карусели.Конь ваш с гривой золотойи с глазами чайными.Может, он внутрипустой,но зато отчаянный.Призакушена губа.Смотрит одержимо.На одном коне судьбабыть вам положила.Карусель,карусель!Разлюли-весельице!Каравсем,каравсем,кто закаруселится.Вроде скачут все вперед,а стоят на месте,ну а этот коньрванетвдальс гвоздями вместе.Он взлетит наискосок,как велит орбита,выдрав с хряском из досоквбитые копыта.Взвейся, конь,в полете вытянут!Былане была!Кто из братьевбудет выдернутвиселицей из седла?Кто из братьевнебывалотряханет весь шар земнойна коне крылатом,алом,с тенью брата за спиной?На всемирный светлый праздникдоскачите кто-нибудь,в мир,где можно без опаскигубы людям протянуть,где исчезли акатуи,раби сытый паразит,где никтопри поцелуеподлостью не заразит.Конь, скачи,ушами прядая,через столько рубежей,за единственною правдоючерез столько разных лжей,через долы,через веси,с веройдаже без креста,через все «Христос воскресе»тех,кто предали Христа.

10. АЛЕКСАНДР УЛЬЯНОВ

Среди русского народа всегда найдется десяток людей, которые настолько преданы своим идеям и настолько горячо чувствуют несчастье своей родины, что для них не составляет жертвы умереть за свое дело. Таких людей нельзя запугать чем-нибудь.

Из речи А. Ульянова на процессе
Ау, либералы!Так бойко выпендривалисьи так растерялись вы,судари!Какая сегодня погода в империи?Гражданские сумерки.Когда прикрывалижурнал Щедринаправители города Глупова,Щедрин усмехнулся:«Ну хоть бы однасвинья либеральная хрюкнула».Прощайте,«Отечественные записки»!Завяли курсистки, коллеги закисли.Какая в империи нынче картина?Тина.Хитря,прогрессистики прячутся в омут:«Быть может, не тронут».Спасенье однопод коряги,на дно.Но так ли премудро пескарство,когда все равно,все равно,все равнонайдет и на днегосударство.Журнал проглотило оно,не давясь,а завтра проглотит,читатели, вас.В постели Щедрин.Он измученно желт,и мысль неотвязнаядавит и жжет:«Неужто наивностью я одержим?Неужто, российский читатель,ты только заемным умом гражданин,а собственнымобыватель?»Но в двери звонят.Провороты звонкато дерзостны,то нерешительны.Хозяин встает:«Молодая рука…Надеюсь,не утешителя».Но кто же онюноша в косоворотке,с пушком на крутом волевом подбородке,с манерамичуточку провинциальными,с глазамитакими нацеленно-дальними,горящимивсполохом грозовым?Читатель России,ее гражданин.На лбу ни морщинки еще,ни усталинки,но тень обреченности,словно клеймо.«Не жмите так руку.Мне больно.Я старенький»,смеется Щедрин,но ему не смешно.Он, может, предвидит,жалея любовно,что Саша Ульянови зря и не зряоклеит бумагой когда-нибудь бомбу,по образу книги ее сотворя.И вот среди снежного свиста разбойногопетляет в проулках,заросших паршой,мальчишка с отчаянным ликом Раскольниковаи хрупкою наичистейшей душой.Но топот за ним,будто здания рушатся,тот самый, державный,Россия, доколь?Ах, Саша,твой конь карусельныйигрушечен,но есть еще медный,безжалостный конь.Еще ты ребенокв глазах своей матери.Подумай о матери бедной своей.Но страшен террор этой медной громадины,и он до террора доводит детей.Над каждою матерью скорбной российской,над всеми детьмив колыбелях страны,над теми,кто даже еще не родился,литые копытазанесены.Не раз этот коньокровавил копыта,но так же несытоон скачет во тьму.Его под уздцы не сдержать!Динамитав проклятое медное брюхо ему!Ау, либералы!Займитесь раскопкамисамих же себябодрячки-мертвецы,ведь все вы давнопотихоньку растоптаны,но этого вам не понять,мудрецы.Трусливые жертвы,вы славы не стоите.В стране, где терроргосударственный быт,невинно растоптанным бытьне достоинство,уж лучшеза дело растоптанным быть!Пусть лучшепод реквиемное пениетвое,шлиссельбургская тишина,намылят веревкудержавною пеною,сорвавшейсяс медной губы скакуна.Лишь тотнастоящий Отечества сын,кто, может быть,с долей безуминки,но все-таки был до концагражданинв гражданские сумерки.

11. СУББОТА

Столичная газета приводит интересный счет, представленный по начальству одним из чиновников, командированных в провинцию по делам службы.

«Две рюмки водки — 20 к.,

одна рюмка — 10 к.,

один графин водки — 40 к.,

одна сельдь — 30 к.,

две порции винегрета 60 к.,

одна порция солянки — 30 к.,

четыре порции поросенка — 1 р. 20 к.,

шесть порций мороженого — 1 р. 80 к.,

одна бутылка воды — 25 к.,

бутылка редедеру — 5 р.,

две бутылки лимонной воды — 60 к.,

одна рюмка водки старой 15 к.,

одна порция поросенка — 30 к.,

одна порция бифштекса — 40 к.,

одна порция пирожного — 25 к.,

фисташки 30 к.,

одна бутылка пива — 30 к.,

свеча стеариновая — 10 к.,

самовар — 10 к.,

одна порция белорыбицы — 40 к.,

одна бутылка пива — 30 к.,

необходимый отдых после занятий (?!) — 10 руб.

Итого, не более не менее, 28 р. 10 к.».

Казанская газета «Волжский вестник»,2 апреля 1887 года