Глядя на своё отражение в гостиничном мутном зеркале, я говорю себе: глянь в окно, дурень. Не глазей на себя, как прыщавый мальчик, тебе должно быть уже стыдно это делать. Не ломайся, девочка, говорю я себе, скажи прямо: ты вопишь так, потому что речь идёт не о каких-то там туманных вопросах, а о ясных ответах, о деле давно решённом. Речь идёт о любви.

Эти вопли... они сами - ответ на жестокое заявление небесной администрации: ваш номер не первый, а семнадцатый, да и ключ, извините, давно утрачен. Поговорим, так сказать, об утраченной любви.

Не прячься от себя в гальюн, говорю я себе, именно dort... там ты с собой и встретишься. Ты отлично знаешь, что все эти вопли и речи, упиханные многозначащими возгласами и малозначащими частицами, всезначащими мычанием и хрюканьем, а также ничего не значащими названиями предметов и действий, о названиях свойств следует и вовсе молчать, наделённые всеми знаками препинания - и самими препинаниями, заиканиями, заполненными кашлем паузами, все эти песни не о любви. Они - вместо неё, утраченной навеки, они - само тело любви, они - это она. Эти Lieder - мёртвая, без малейшей надежды на будущее воскресение, плоть твоей любви, говорю я себе. Ну, и хорошо.

Хорошо, я не стану ломаться, не буду прятаться. Все эти слова суть тело моей невылупившейся любви к Жанне. Моей чахоточной, нервной, так и не явившейся на дневной свет из чрева малиновой ночи пятьдесят второго, любви. Да, если не ломаться, то признать всё это совсем легко.

Жанна Цололос... Одного только признать нельзя: что можно её не любить.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

– Я знаю, что мальчику можно и нужно, - объявил Ю.
– Ему обязательно нужно сходить в кино.

На первое был бульон с пирожками. Между зеркальцами жира в тарелках горбатились огромные клёцки, присыпанные укропом. В столовой было прохладно, а снаружи, в створах полуприкрытых ставен переплавлялся в вечер день.

– Чтобы посмотреть фильм "Прелюдия славы".

– Уместней посмотреть "Два бойца", - сказал отец.
– Тебе тоже.

– В такую жару холодный свекольник был бы уместней их обоих, - заметил Ди.

– Я полагала, он вам надоел, - возразила Ба.

– В сорок седьмом, я помню, была такая же жара, - сказала Изабелла.
– У меня тогда каблук сломался, вонзился в асфальт и... Первые туфли с каблуками в моей жизни, и вот так, в первый же день: ть-ю-ю!

– Во второй, - поправил Ю.
– Я помню.

– Это у Жанны во второй, - возразила Изабелла, - и не туфли, а босоножки. Они прилипли к асфальту и порвался ремешок.

– Я думаю, всё это кончится бурей, как в сорок седьмом, - попытался загладить свою оплошность Ю.

– Не бойся, - успокоила его Изабелла, - бури не будет. Сейчас не сорок седьмой, и ты, всё-таки, уже мой муж, а не жаннин.

– Вот взял бы, и сводил мальчика в кино, - возвратила разговор в проложенную колею мать, - сам. Пока у тебя отпуск не кончился.

– Завтра последний день, - заколебался Ю, - и педсовет назначен на завтра... Сентябрь уже на носу.

– Да, на носу, - согласилась мать.
– Нам вот-вот переезжать, полы в квартире уже почти высохли. А скажи, пожалуйста, ты на кого намекал, говоря про фильм? Это я, что ли, должна вести его в кино?

– Раз в году и ты можешь это сделать, - заметила Изабелла.
– Ты же мать... почему же нет?

– Потому что от вашей жары я к вечеру валюсь с ног, - объяснила мать. Ещё прикажете и после работы сидеть в душегубке.

– А мальчику было бы полезно, - настаивала Изабелла.
– Я видела этот фильм.

– Почему же ты не прихватила его с собой?
– спросил отец.

– Между прочим, и там речь о мальчике, который мечтал стать музыкантом, вмешался Ю, - правда, дирижёром, а не пианистом.

– Хм, они думают, что я об этом мечтаю, - пробормотал я.

– А что, - отец внимательно осмотрел меня, - возможно... это неплохая идея.

– Пойти в дирижёры, - скептически подтвердила мать, - отличная идея. Пусть и меня научат.

– Нет, - отец мокнул пирожок в бульон, - пойти в кино.

– Неужто... ты собираешься пойти в кино!
– изумилась мать, не отводя взгляда от этого пирожка.
– Что, в самом деле? Да оставь ты эту дрянь, куда ты её суёшь... Послушай, не смеши людей. Может, ты ещё соберёшься в тиянтир?

– А чего, - ответил отец, - в кои-то веки... Что скажешь, сходим завтра?

Не знаю, какая нужна прелюдия славе, но чтобы пойти нам в кино - нужна была именно такая. Мне уже давно хотелось пойти в кино вечером, это ведь совсем другое дело, нежели ходить туда днём. Разница между дневным и вечерним сеансами подобна разнице между забегаловкой, где в обеденный перерыв, бывало, питался отец, и рестораном на Большом базаре. А музыка в фойе кинотеатра! Её нельзя сравнить даже и с ресторанной. Своим внезапным решением отец сразил не только мать, но и меня: назавтра к вечеру я без напоминаний надел парадные бриджи, священное дело. А он, священный ужас, пришёл с работы в восемь!