Перед секретарем стоял человек, который, согласно смутному обвинению, зарабатывал деньги профессиональной шулерской игрой. В спокойном, рассудительном состоянии человек никогда не признается в такой вине. Чтобы он стал безрассуден, его нужно раздразнить. Но не так-то легко найти, чем раздразнить обвиняемого до потери рассудка. Здесь же секретарь сразу нащупал то, что ему было нужно: человек, по-видимому, непритворно встревожен за свою девушку. Это и послужит отмычкой, которой можно открыть дверь к признанию. Но такую отмычку нельзя применять деликатно; крестьян из восточных областей не избавляют от жулика-трилистника посредством деликатных церемоний. Молодого человека нужно покрепче ошарашить, он отлично владеет собой, он не стал буянить, он сел на стул.

— Я должен спросить вас еще о чем-то, — сказал секретарь.

— Пожалуйста, — ответил Пагель. — О чем угодно. Только сперва подтвердите мне, что фройляйн Ледиг сегодня же вечером будет освобождена.

— К этому мы еще вернемся, — сказал секретарь.

— Нет, прошу вас, скажите сейчас же, — настаивал Пагель. — Я беспокоюсь. Не будьте бесчеловечны. Не мучайте меня. Скажите «да».

— Я не бесчеловечен, — ответил секретарь. — Я исполняю служебные обязанности.

Пагель, обескураженный, раздраженный, откинулся на спинку стула.

В дверь вошел высокий грузный человек в форме, у него черные с проседью фельдфебельские усы и грустный взгляд — под большими глазами припухшие мешки. Человек зашел сзади за стул секретаря, вынул изо рта сигару и спросил:

— Это он?

Секретарь откинул голову назад, взглянул на своего начальника и сказал явственно слышным шепотом:

— Это он!

Начальник отделения медленно закивал головой, смерил Пагеля долгим пытливым взглядом и сказал:

— Продолжайте! — Он задымил сигарой.

— Итак, приступаю к нашим вопросам… — начал секретарь.

Но Пагель перебил его.

— Разрешите закурить?

Он уже держал в руке пачку.

Секретарь ударил ладонью по столу.

— В служебном помещении курить запрещается… посторонним.

Начальник отделения глубоко затянулся. С раздражением, нет, с яростью Пагель сунул сигареты обратно в карман.

— Итак, приступаю к вопросам… — начал снова секретарь.

— Минуту, — перебил начальник отделения и положил свою большую руку секретарю на плечо. — Вы допрашиваете молодого человека по его собственному делу или по делу девицы?

— У вас, значит, имеются претензии и лично ко мне? — удивился Пагель.

— Это мы с вами увидим, — сказал секретарь. И к начальнику, опять тем же дурацким явственным шепотом: — По его собственному делу.

«Они над тобой издеваются», — злобно подумал Пагель. И тут же: «Но спокойно, не поддавайся! Главное, сегодня же вечером вызволить отсюда Петру. — И дальше: — Мама, пожалуй, была права, мне лучше было бы взять сюда с собою адвоката. Тогда эти господа вели бы себя приличней».

Он сидел внимательный и внешне спокойный. Но на сердце у него было неспокойно. С той минуты, как он зашел в ту пивную, его не оставляло чувство тихого отчаяния, словно все было напрасно.

— Приступаю к вопросам… — снова услышал он слова упрямого секретаря.

И на этот раз в самом деле пошло.

— Вас зовут?

Пагель сказал.

— Когда родились?

Пагель сказал.

— Где?

Он сказал.

— Профессия?

Нет у него профессии.

— Адрес?

Пагель сказал.

— Есть у вас документы, удостоверяющие личность?

Документы у Пагеля были.

— Предъявите.

Пагель предъявил.

Секретарь просмотрел их. Начальник отделения тоже просмотрел их. Начальник отделения указал на что-то секретарю, и секретарь кивнул. Он не вернул Пагелю документы, а положил перед собой на стол.

— Так, — сказал секретарь, откинулся и посмотрел на Пагеля.

— Теперь приступим к вопросам… — сказал Пагель.

— Что? — рявкнул секретарь.

— Я сказал: «приступим к вопросам…» — ответил вежливо Пагель.

— Правильно, — сказал секретарь. — Приступим к вопросам…

Трудно было понять, произвела ли впечатление на обоих чиновников ирония Пагеля.

— Ваша мать проживает в Берлине?

— Как явствует из бумаг, — ответил Пагель. И подумал: «Они из меня дурака делают, либо сами они дураки. Впрочем, они безусловно дураки!»

— Вы живете не при матери?