— Мне нужна ты, ангел, а не другие варианты, — хмыкнул Григорий, начав короткими поцелуями ее веки и брови покрывать, как патокой, растекаясь по коже жаром, хотя подбородок колючий, дразнит, царапает.

— Слушай, я не поверю, что ты целибат шесть лет хранил, помня обо мне и занимаясь все это время самоудовлетворением! — фыркнула, стараясь где-то свою язвительность найти. Запропастилась та куда-то, как бы на заднем сиденье его авто не потерявшись. — Ты меня тогда захотеть точно не мог, в сексуальном плане, в смысле, у тебя кровопотеря была дикая и жизненные показатели по нулям! — вот прям возмутилась.

А Гриша почему-то расхохотался! Открыто так, в полный голос, запрокинув голову, отчего его мощное горло и кадык открыты ее взгляду оказались, а Катя не могла не пялиться. Залипала на нем…

— Врать не буду, ангел. Вот это вот сегодня вечером меня накрыло, — он выразительно толкнулся, вжавшись своим твердым пахом в ее живот.

И… Господи! Катя через все слои их одежды его налитой и внушительный, член ощутила, сама в резонанс с ритмом его пульсации вибрировать начала. Горячей влажностью низ живота затопило.

— Я тебя когда в том кабинете увидел — как огнем окатило с головы до ног, и тот финт со стулом — просто улет! — подмигнул Гриша, будто все досконально понял и сейчас намеревался немного снизить накал. — Но да, так сразу и подумал, что знаю тебя, сечешь? — заломив бровь, он как-то подозрительно ехидно ухмыльнулся, вглядываясь в ее глаза.

А к стене Катю все также крепко своим телом тем временем прижимает, дыханием шею щекочет, гонит по позвонкам дрожь.

— Не очень, — сорванным голосом, будто всю ночь в караоке горланила, отозвалась Катя, пытаясь понять, что не так с этим его тоном и взглядом.

— Ты веришь в прошлые жизни, ангел? Колесо Сансары… или как оно там, реинкарнация… — вдруг спросил Григорий, и взгляд его стал уж слишком проникновенным.

А Катя в ступор впала. И не очень деликатно вдруг прыснула. Даже угар желания спал чуть-чуть. Бред какой-то!

— Нет! — честно отозвалась, пытаясь не расхохотаться. Посмотрела на него, засомневавшись в адекватности человека, с которым только что готова была во все тяжкие пуститься.

А он скорчил реально разочарованную гримасу.

— Блин! Хорошая же легенда была, ну вот что ты такая рациональная! С флером романтики и умеренной магичностью, — прищелкнул языком, словно расстроившись, Гриша, но взгляд лукаво блестел.

А ей… почему-то в горле холодной горечью отдалось.

— И часто на это девушек цеплял? — с сарказмом скривила губы, увернувшись.

Уперлась руками в его плечи, отодвинувшись, шагнула в сторону, не желая, чтобы он странную смену ее настроения заметил. Огляделась впервые с того, как порог переступила.

Григорий же вдруг вновь засмеялся, обхватил ее плечи, встав опять рядом, и глянул на Катю сверху вниз очень… покровительственно, но и с каким-то, совершенно непонятным ей, однако, нежным теплом. Отозвалось, дрогнуло нечто в груди, как смывая ту горечь…

Она что, ревнует его?!

— Ты реально думаешь, что у меня была нужда кого-то цеплять или какие-то легенды придумывать, ангел? — уточнил он тихо, но с той же нежностью, что в его взгляде читалась.

И от хрипотцы в его голосе у нее колени подломились.

— У меня ночной клуб, Катя, ты хоть примерно представляешь, сколько девчонок приходит туда тупо оторваться? И как им хочется на себя внимание хозяина обратить, любыми путями? А еще танцовщицы, официантки… — он говорил ровно, словно просто честен с ней был, но и как-то… как о незначительном чем-то. — Мне не нужно было ничего придумывать, это делали они.

А ей словно кол в грудь забили, продохнуть не может. Больно, блин!

Точно ревнует. И дикая обида откуда-то вылезла. И еще страх… Когда она успела так сильно в него рухнуть?!

— Много женщин было, да? — отвернулась, понимая, что все равно ни черта не понимает в обстановке! Не видит ничего, и совсем не потому, что темно. Но не хотела, чтобы он пелену обиженных слез, затянувших ее взгляд, увидел.

Только голос выдал, словно став влажным.

— Было, ангел. Было, вот что ключевое, — Гриша мягко обхватил пальцами ее подбородок, все равно все поняв, кажется, и надавил, заставив ее к нему обернуться опять. И этот пронизывающий, невероятно понимающий, будто укутывающий ее взгляд! — А теперь — как чистый лист, не помню никого и ничего. Только твои крылья на запястьях, глаза, улыбка… Не хочу, чтоб ты улыбаться прекращала, и это стало главным, а даже не боль в паху от дикого к тебе желания, — наклонившись к ее виску, произнес негромко, продолжая обнимать плечи.