Состояние реки опечалило Ноама: по дну пересохшего ложа робко сочился ручеек, оставляя по сторонам редкие лужицы, которые быстро испарялись.

Пик летней засухи?

Внезапно Ноам увидел пса.

Длиннолапый, поджарый, со свалявшейся шерстью, пес обнюхивал гадючий выползок в зарослях гариги, когда почувствовал на себе взгляд путника. Оглянулся. Глаза человека и собаки встретились.

Ноам медленно присел на корточки. Нескладный и веселый, пес медленно подошел враскачку, широко размахивая хвостом.

– Ну привет, дружище! – прошептал Ноам на забытом наречии, хорошо понятном псу.

В ладонь ему уткнулась теплая влажная морда. Ноам потрепал пса по спине, почесал ему грудь. Пес любовно вздохнул. Они обменялись долгим взглядом, будто после разлуки. Пейзаж исчез. Время остановилось.

– Ты один разгуливаешь?

Сморщив бархатный лоб, пес взглянул на Ноама и закатил глаза, отчего физиономия его сделалась печальной.

– Ты хочешь очаровать меня…

Обрадованный пес безудержно отдался ласкам, позабыв собачий стыд.

– Роки! – раздался хриплый окрик.

Пес с сожалением отпрянул от Ноама.

– Роки!

Пес послушно рванул на хозяйский голос к зарослям можжевельника и исчез.

Ноам так и сидел в оцепенении на корточках. Встреча с собакой оказалась для него важнее встречи с людьми.

Кто его приветил? Кто обрадовался встрече с ним? Искренняя доброжелательность сверкнула только в собачьих глазах.

Он пробурчал: «Ноам, ты кончишь мизантропом».

И побрел дальше. Мизантроп. Это слово его уже не пугает. Осуждает себе подобных лишь тот, кто ждет от них лучшего. Ненавидит людей лишь тот, кто их любит.

А вот и крыши, это уже пригороды Бейрута.

Какое имя себе придумать? Какую национальность? Как ему стать незаметным? Раз он не в курсе последних событий в Ливане, на извечных подмостках всех конфликтов и примирений, он должен собрать нужную информацию до того, как к нему подступят с вопросами. Он знает по опыту, что самая невинная фраза может подвергнуть его смертельной опасности.

После его прошлого посещения город заметно разросся. Железобетонные кубы. Простенькие пятиэтажки. Понятное дело, городские окраины не блещут архитектурными изысками. Между постройками ржавеют бульдозеры, уныло провисают провода, зияют помойные контейнеры и баки, приглашая воронье к пирушке.

Ноам растерянно остановился на перекрестке. Какой шум и гам! Вдобавок к пальбе отбойных молотков и ворчанию генераторов, питающих квартал электричеством, грузовики, автомобили, мотоциклы и мопеды стараются обставить друг дружку по децибелам, а распахнутые окна квартир выплескивают на полную катушку ошметки радио- и телепередач.

Он бесцельно брел к центру города. Прохожие толкались, такси сигналили, привлекая клиентов.

Ноам рассеянно смотрел на женщин и машинально преследовал их, завороженный стройными силуэтами. Когда женщины оборачивались, он опускал глаза и шагал в другую сторону.

Нет, это не должно повториться! Он злился, когда сознавал, что с ним происходит.

В который раз, увидев женщину со спины, он надеялся, что это Она! И всякий раз, когда та оборачивалась, сокрушался, что не Она.

Гоня эти мысли, он пытался присмотреться к городской суете.

Горожане вертели в руках те же маленькие коробочки, какие он заметил возле пещер. Ноам довольно быстро сообразил, что это телефоны, но беспроводные. Невероятный прогресс за несколько десятилетий! Но почему люди вглядываются в телефон, даже когда не говорят по нему? Пристроившись за спиной бейрутки, поглощенной своим занятием, он обнаружил, что на устройстве мелькают цветные картинки. Более того, без карандаша и клавиатуры девушка составляла на экране сообщения, набранные идеальным шрифтом.

Он задумчиво продолжил путь.

Перед зданием школы лицеисты, усевшись по-турецки на асфальте, блокировали уличное движение. На их плакатах красовался слоган: «Нет будущего – нет уроков!» Ноам обошел лысого журналиста с камерой на плече – тот спрашивал у школьников:

– Чего вы добиваетесь вашим движением?

– Это не движение, это забастовка, – отвечал подросток на безупречном английском языке серьезным, уверенным и мужественным голосом, так плохо вязавшимся с его хрупким телосложением. – Мы бойкотируем уроки, чтобы привлечь внимание взрослых, мобилизовать население, призвать политиков к ответственности. Зачем нам учиться, если будущего нет?

С невинной детской небрежностью он посчитал разговор оконченным и присоединился к товарищам; журналист бросился за ним:

– А вы не преувеличиваете? Не делаете из мухи слона?

– Преувеличивают те, кто закрывает глаза и затыкает уши, вкалывает как подорванный, руководит, голосует и потребляет, будто все нормально.

– Вы подражаете молодежи Европы и Америки!

– Именно так. Молодежь всей Земли противостоит старикам всей Земли.

– Конфликт поколений? Молодежь против стариков?