– Паша! – Я хватаюсь за его локоть, хотя он уже исправил ситуацию и вернулся в свой ряд.

– Всё, всё, больше не буду.

Он пытается спрятать довольную улыбку, но получается у него не очень. Да я сама смеюсь, его совершенно мальчишеская выходка разогнала кровь, и я вдруг почувствовала себя на десять лет младше, когда в жизни происходили милые глупости и казалось, что так будет всегда.

– В гараже все равно есть запасные машины.

– Но постепенно можно добраться до кабриолета. – Он кивает, закусывая нижнюю губу, и смотрит на меня заговорщическим взглядом. – Вещам нужно время, чтобы случиться.

Он намекает на очевидное, и я вновь проигрываю той очаровательной легкости, с которой он смотрит на жизнь… Или только делает вид, что смотрит, чтобы успокоить меня.

Так или иначе, я киваю ему.

– Уже на месте. – Паша указывает на первое здание в веренице стеклянных бастионов. – Нервничаешь?

– Нет, привыкла. Это всего лишь формальность, можно было ограничиться пресс-релизом, но уже так заведено… Два часа повторяющихся вопросов, и я свободна.

– Я дождусь.

– Будешь здесь?

– Я знаю парней на третьем этаже, из охраны. Закину коробки и спущусь к ним.

– Ты так легко заводишь знакомства. – Я всегда искренне удивлялась, как Паша с двух фраз умеет построить диалог и даже погасить конфликт на подступах. – Люди к тебе тянутся, ты замечаешь?

Он лишь пожимает плечами, да и вопрос во многом риторический. Павел отщелкивает мой ремень, а после крепко сжимает мою ладонь.

– Через два часа, – произносит он, и я замечаю, как его глаза меняют оттенок, становятся крепче и темнее. – Я буду в холле, скорее всего.

– Я позвоню.

– Тогда ближе к сердцу.

Он снимает со спинки сиденья пиджак и достает из него сотовый, который перенаправляет в нагрудный карман рубашки. Ближе к сердцу, да… Вот что с ним делать? С его красивыми жестами? Они выглядят так искренне и естественно, что он летально прекрасен в такие мгновения. В нем столько мужской силы и с первого же взгляда чувствуется внутренний стержень, поэтому ему не нужно выбирать резкие выражения и строить брутальное лицо.

Наоборот, он может позволить себе быть шелковым. Строгий покрой все равно не спрячешь.

– Ты романтик. – Я смотрю на него и с трудом могу принять тот факт, что мне сейчас прощаться с ним и уходить.

– Всё хуже… я бесстыдный романтик.

И он подмигивает мне самым бесстыдным образом. После чего соскальзывает взглядом еще крепче на мои губы, как тогда в кабинете. Он забывается на мгновение, а мне становится так тесно в груди, что два часа уже кажутся вечностью.

К счастью, это не первая моя встреча с журналистами, меня спасает автоматика. Я делаю то, что делала много раз, хотя думаю совершенно о другом. Мои мысли так далеко, что даже удивительно, что я не сбиваюсь в ответах и улавливаю, куда течет общая беседа.

Новый проект, посвященный иппотерапии…

Цифры за прошлый квартал…

Фотоотчеты с детских игровых площадок…

Я зачитываю выученные строчки пресс-релизов и сдержанно улыбаюсь, как учил меня преподаватель по ораторской речи. Я люблю свою работу, но не люблю прессу. А сейчас еще сложнее, потому что я не могу остановиться и выбросить Пашу из головы. Даже уговоры чуть потерпеть не действуют. После двух лет осторожных взглядов и еще более осторожных разговоров происходящее напоминает бурный поток, который наконец нашел лазейку. Набрал силу и теперь ни за что не потечет вспять.

Это невозможно.

Я хочу думать только о нем, вспоминать его по-мужски красивое лицо с обаятельной расслабленной улыбкой и вкрадчивый голос, которым он умеет творить настоящую магию. А его руки… У меня перехватывает дыхание, стоит на мгновение представить, как они вновь окажутся на моем теле.

Зайдут дальше. И дальше.

Господи…

Я позволю ему, потому что иначе сойду с ума. На грани потребности – физической, душевной, сумасшедшей, да какой угодно, но мне нужно, чтобы он дотронулся до меня по-настоящему. Я хочу почувствовать его так, как не чувствовала ни одного мужчину в своей жизни. Он уже другой, ничего общего с тем, что было у меня прежде.

А что у меня вообще было? Дима. Мой первый и единственный мужчина. То ли смеяться, то ли плакать, но у меня просто-напросто нет другого опыта, и я ведь успела смириться, что так будет всегда. И плевать, что мне легче называть его Дмитрий Олегович, будто официальное обращение может остановить его и сделать хоть чуточку чужим.

Чужой единственный.

Я бы очень многое отдала, чтобы он стал чужим. Чтобы исчез из моей жизни и той встречи в ресторане никогда бы не произошло. Я с ним уже восемь лет, и с каждым годом становится хуже, я вызываю в нем все больше раздражения и желания отыграться. А я не могу придумать ничего, кроме как привыкать пригибать голову ниже и видеться реже.