– О'кей, о'кей. Да, я знаю об этих слухах. Хорошо. О'кей, значит, у нас проблемы. Нет. Скорее, возможные проблемы. Слухи еще не подтвердились.

– Когда должен прибыть корабль?

– О'кей. Мы ждем корабль во вторник, о'кей? У нас такая ситуация: из-за проблем и задержек в Европе мы пропустили одну поставку. Значит, весь район существует на урезанных рационах, которых хватит на три – шесть недель. О'кей, о'кей. Прибывает корабль. Мы распределяем продукты – на это уйдет две недели, начнем с лагерей, где останется меньше всего продовольствия. О'кей? И получится, что даже поселения, где к моменту поставки кончатся запасы, смогут сразу вернуться на полный рацион, которого хватит по крайней мере на два месяца.

– Повтори еще раз. – Он повторил. Я все равно ничего не поняла.

– Значит, все будет в порядке, если на борту окажется достаточно запасов, – с сомнением сказала я.

– Да.

– И если корабль прибудет вовремя.

– И если корабль прибудет вовремя.

– А почему поставка задерживается?

– Дорогая, хотел бы я знать. Но мне кажется... О'кей, о'кей. Скажем так: связь Намбулы с Ираком портит все дело.

– Значит, мы рискуем? Он посмотрел на меня.

– Неужели тебя это не тревожит? – спросила я.

– О'кей, о'кей. Вот что я думаю. Ситуация вышла из-под контроля, поэтому уже месяц я отправляю телексы и чуть ли не каждый день мотаюсь в Эль-Даман. Историю с саранчой мы услышали всего несколько дней назад, и я отношусь к ней довольно скептически, учитывая, что напугать нас – в интересах беженцев.

– Но это не просто слухи. За один день к нам поступило сто десять человек в очень плохом состоянии.

– О'кей. Соглашусь, ситуация неприятная, и я не ожидал, что все так плохо. Я сообщу в Эль-Даман и Женеву, что мы получили очевидное подтверждение слухов о нашествии саранчи. Я попрошу, чтобы они проверили ситуацию в Кефти через каналы в Абути. Ты сообщила в Комитет по делам беженцев?

– Пока нет.

Мы с Андре вместе поехали в Комитет по делам беженцев. От комитета в Намбуле вряд ли будет толк – у них не было ни денег, ни ресурсов. Но по крайней мере они могли бы оказать давление на ООН и на другие западные агентства в столице. Дело в том, что уполномоченному представителю в Сидре приходилось управлять самой дезорганизованной из всех организаций.

Нас проводили в его офис. Он говорил по телефону, шагая по комнате с грозным видом. С ног до головы он был одет в потертую джинсу, штаны как-то странно пузырились. Он жестом пригласил нас сесть, словно хотел сказать: “Не беспокойтесь, вы в надежных руках. Я образованный, проницательный, невероятно умный и эффективный профессионал”. Салех отличался некоторым тщеславием.

– Веллибу. Фунмабат, да дирра беллботтом, – кричал он в трубку, кипя от негодования. Я плохо понимала по-намбульски – знала только основные слова, – но мне нравилось слушать забавную речь африканцев.

– Фнарбадат. Бирра бра. Дилдо бабун! – прокричал Салех и поднял к небу глаза, как бы говоря нам: “Видите, с какими идиотами приходится общаться”.

Наконец он повесил трубку, положил руки перед собой на стол и улыбнулся с закрытыми глазами.

– Итак, – сказал он, – чем могу помочь? Андре начал рассказывать, но тут Салех прервал его и произнес – внезапно серьезным, властным голосом: “Одну минутку, пожалуйста”. При этом он стал тщательно просматривать каждое маленькое отделение своего портфеля, который лежал на столе. Потом внимательно проверил все документы, заглянул в ящики стола, ничего не объясняя.

В этом не было ничего необычного. В Намбуле время не ценили – его и так было слишком много, и заставлять человека ждать не считалось неприличным. Таинственные поиски продолжались пятнадцать минут и завершились неудачей: Салех так ничего и не нашел и, естественно, оставил свои действия без объяснений. Он просто закрыл портфель, откашлялся и произнес: “Продолжайте”.

Андре начал заново.

– Я сейчас вернусь, – сказал Салех, встал и вышел из кабинета.

Мы слышали, как он разговаривает с какой-то женщиной по-намбульски. Через пятнадцать минут он вернулся и сел. На этот раз он выслушал нас до конца. Его лицо приняло выражение могильной серьезности.

– Понимаю, понимаю. Это очень серьезно. Я очень встревожен. Радиосвязь с Сафилой нарушена, иначе, я уверен, наш сотрудник, Хассан, доложил бы мне.

– Да. Поэтому я и приехала в Сидру. Я говорила с Хассаном. Мы должны поднять тревогу, нужно надавить на финансирующие организации, – сказала я.

– А, мисс Рози. Вы же понимаете, что никто не согласится выделить дополнительные средства в поддержку жителей Кефти. Нашим друзьям в Абути это вряд ли понравится. В Кефти сами виноваты в своих проблемах.

Неутешительные новости. Раньше Комитет по делам беженцев охотно помогал жителям Кефти, которые пересекли границу. Должно быть, изменилась политика правительства. Мы попытались выяснить, что происходит, но Салех на все вопросы отвечал улыбкой.

– Друзья мои, у меня нет полномочий обсуждать это.

Выходя из кабинета, я обернулась: Салех снова начал свои поиски и копошился в портфеле.

На обратном пути мы заехали в штаб ООН, чтобы попытаться связаться с Малькольмом в Эль-Дамане, но та самая линия, по которой еще несколько часов назад трепался Курт, теперь заглохла намертво. Я написала письмо, и Андре обещал доставить его Малькольму в Эль-Даман со следующей почтой.