И было больно сознавать, что Тай-мудак существует.

— Я… — начала я, не зная, что сказать, он вернулся к клубнике, и тогда я попыталась начать с чего-нибудь легкого. — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь.

Он не ответил. Он закончил с клубникой, наклонился в сторону, открыл ящик, схватил одну из наших потрясающих новых ложек и потянулся за йогуртом.

— Тай, — позвала я. — Я не могу целыми днями торчать здесь и смотреть телевизор. Предполагается, я должна что-то делать?

— Начни новую жизнь, — сказал он блендеру, зачерпывая ложкой йогурт.

— Как?

— Как? — спросил он у блендера.

— Да, как?

Он открыл большую банку, порылся в ней, достал черпак, полный порошка, и высыпал в блендер со словами:

— Хочешь, найди работу. Не хочешь, я тебя прикрою. Разбирайся с делами в Далласе. Покупай продукты. Убирайся в доме. Делай, что делают все.

Он завинтил крышку банки с порошком и подошел к холодильнику. Я наблюдала, как он набрал полную пригоршню льда, вернулся к блендеру и бросил его туда. Потом вернулся к холодильнику, достал молоко (Мэгги любезно снабдила нас всем необходимым) и плеснул немного. Поставил молоко рядом с блендером, закрыл его крышкой и включил. Затем остановил, снял крышку и стал пить прямо из чаши.

Все это время я молчала. Не знала, что сказать. И мне не нравилось ощущение, что находясь рядом, он вел себя так, будто не в курсе, что мы на одной планете.

Он уже наполовину допил коктейль, когда я тихо спросила:

— Что-то изменилось?

Тай повернулся ко мне и прислонился бедрами к стойке.

— Да, — согласился он. — Что-то изменилось. Мы на месте. Пора начать действовать. Хватить х*йней страдать. Мне нужно заняться делом, это важно, и я должен сосредоточиться на этом. Отпуск закончились. Пора тебе отрабатывать свои пятьдесят кусков.

Затем он вернулся к коктейлю, будто только что не нанес словесный удар в живот. И этот удар напомнил мне о пятидесяти тысячах, за рамки которых, как я полагала, по какой-то глупой, безумной причине, мы вышли, но, очевидно, я ошибалась.

Тем не менее, когда он опустил руку с блендером, я прошептала, желая напомнить ему о том, кем, по моему мнению, мы стали:

— Не очень-то мило с твоей стороны.

Его пустые, но все еще красивые глаза остановились на мне.

— Я никогда не обещал, что буду милым.

— Ты был очень милым, — настаивала я.

— Да, — подтвердил он и добавил: — Ошибка. Я же говорил тебе в Вегасе, пять лет в цепях, и мне не нужно, чтобы меня снова приковывали.

Второй удар.

— Я не приковываю тебя, — сказала я дрожащим голосом.

— Женщина, у тебя есть киска, а я никогда не встречал киску, с которой в комплекте не шла бы цепь. У некоторых она тяжелее. Совершенно нет желания узнавать, насколько тяжела твоя.

Еще один удар. Этот самый беспощадный.

— Поверить не могу, что ты только что мне это сказал, — в шоке прошептала я.

— А ты поверь, — ответил он, затем залпом допил остатки коктейля, поставил блендер на стойку и оставил молоко, банановую кожуру, клубничные хвостики и все остальное там, где они лежали, и по пути к лестнице, сказал: — Я в душ, потом лягу спать. Утром Вуд за мной заедет. Человек, который присматривал за моей машиной, привезет ее завтра. Может, увидимся завтра вечером.

Потом он поднялся по ступенькам и исчез.

Я стояла у стойки и ничего не видела. Потом обошла островок и убрала за ним беспорядок. И вернулась к телевизору.

Я не ложилась спать допоздна и сделала это только после того, как провела много времени, задаваясь вопросом, собираюсь ли я вообще связываться с Таем. Я размышляла над тем, уснуть ли на диване или же написать Таю записку со словами, чтобы он шел к черту и засунул свои пятьдесят кусков себе в задницу, а затем сесть в машину и уехать.

По какой-то причине я пошла спать.

Утро вечера мудренее.

Я уставилась в потолок, понимая, что в равной мере обижена и рассержена. Тай открылся мне и показал нечто прекрасное, а потом по какой-то е*анутой причине, возникшей в его голове, он вырвал это у меня.

И у меня было два варианта. Либо, сломав хребет, заставить его открыться снова, помочь справиться с его делом, заставить доверять мне, показать, что с какими бы демонами он ни боролся, он может их отпустить, и я смогу подарить ему хорошую жизнь. Или сделать свою работу, забрать причитающиеся мне пятьдесят тысяч долларов и жить дальше.