Шрифт:
Я просмотрел фотографии: рельефное изображение трех фигур в капюшонах, неплохо сохранившихся, несмотря на древность. Форма капюшона наводила на мысль о фаллической символике этих хранителей.
«Говоришь, они защищают чадородие… Ты имеешь в виду беременность?»
«Ты меня опередил. Да, они покровительствуют беременным. А что, это тебе о чем-то говорит?»
Я не стал рассказывать Тасио о том, что рядом с котлом находится жертва, беременная мертвая женщина. А в нескольких метрах мы нашли ее куртку с капюшоном. Эта троица крепко засела у меня в голове: два местных жителя-горца, отец и сын, и с ними Аннабель… Интересно, эти двое тоже были в капюшонах?
«Ладно. Ты нашел что-нибудь еще?»
«На данный момент это все. Если ты дашь мне какие-либо подсказки, что именно я должен искать…»
«Думаю, этого более чем достаточно, Тасио. Очень тебе благодарен и невероятно ценю твои знания и готовность помочь».
«Взаимно. Обращайся, если понадобится помощь».
«Договорились. Ты тоже пиши, если еще что-нибудь вспомнишь. А теперь отключаюсь».
«Одна просьба: если расследование увенчается успехом, сообщи в прессе Витории, что я тебе помогал».
«Это уже слишком», — подумал я, забыв об одержимости Тасио Ортиса де Сарате восстановлением своего пострадавшего реноме.
Затем я прочитал сообщение от Германа, которому первому написал, что мы спасены, и все утро младший брат засыпал меня вопросами, здоров ли я.
«Я в порядке, Герман. Дедушка у меня, готовит картошку с чорисо и чичикис. Будет кормить меня на убой».
«Знаю, я сам его об этом просил. Могу я увидеть тебя сегодня вечером после работы?»
«У меня деловая встреча. Увидимся в выходные в Вильяверде, мне нужно будет передохнуть».
Герман не возражал. Он плотно опекал меня с тех пор, как мне выстрелили в голову, но ведь и он пережил свою драму, и виновен в этом был я: Мартина погибла из-за моей нерасторопности, из-за того, что я вовремя не поймал Нанчо, поэтому я всячески потакал его настойчивому желанию контролировать меня, при том что терпеть не мог отчитываться кому-либо о своих приездах и отъездах.
Я помог дедушке накрыть на стол и позволил ему отвлечь меня рассказом о разрушениях, которые буря вызвала в огороде. Вильяверде тоже досталось, хотя это не шло ни в какое сравнение с градом, обрушившимся на туннель.
Тревожно поглядывая на небо, которое по-прежнему грозило дождем, я составил краткий отчет о Кабарсенском котле и его связи с туннелем Сан-Адриан и распечатал его на принтере. Я решил временно отложить свои первые впечатления об убийце или убийцах — прежде следовало выслушать экспертизу и криминалистов и только потом делать выводы; но голова моя была занята исключительно тем, что я видел в Сан-Адриане.
Я попрощался с дедушкой, который заверил меня, что отлично доберется до Вильяверде на автобусе, и направился в свой бывший кабинет на Порталь-де-Форонда. Я не знал, как мы с Альбой будем встречаться ежедневно после того, в чем она мне призналась, — и все же все мои сомнения, возвращаться к работе или нет, остались позади. Мной овладела новая одержимость, я не хотел отказываться от этой охоты. Я был измотан физически и морально, но горел неизбывным желанием раз и навсегда забыть двойное убийство в дольмене и полностью погрузиться в дело Аннабель Ли, а параллельно — в занятия с логопедом, который покончит с моей афазией.
8. Детский сад на бульваре Сенда
29 июня 1992 года, понедельник
Хота, Асьер, Лучо и Унаи принялись вынимать из рюкзаков свои спальные мешки и стелить их на узких металлических койках. Они выбрали одну из пустующих комнат на первом этаже большого обветшалого дома, с ходу окрестив ее «комнатой чуваков», и не задумывались, где будут спать остальные участники их проекта.
Никто не обратил внимания, когда одна из девушек — та, что носила симпатичную реплику желтых «Мартенсов» и длинные до пояса волосы — тихо вошла в их спальню, ни у кого ни о чем не спрашивая, выбрала себе кровать и принялась вытаскивать из рюкзака вещи.
— Ты чё творишь? — очнувшись, обратился к ней Асьер колючим, как наждачная бумага, тоном.
— Асьер имеет в виду, что… как хорошо, что ты поселилась в этой комнате, — поспешил Хота, покашляв и окинув Асьера выразительным взглядом.
Хота уже говорил о ней с Унаи, своим лучшим другом. Странная брюнетка нравилась ему с первой минуты, то есть вот уже целых десять часов; для Хоты это было вечностью, а для Унаи — знаком «стоп». И даже больше, учитывая ситуацию Хоты, отец которого лежал в больнице с саркомой поджелудочной железы, сожравшей его через несколько месяцев. Унаи знал толк в смертях, и Хота и его любовные похождения были священны и неприкосновенны.