– Боже милостивый!
– воскликнул мой знакомый, элегантно одетый господин лет шестидесяти.

Когда я назвал себя, он воззрился на меня в полном изумлении.

– Вам удалось вырваться из русского ада?

– Как видите, - ответил я.

– И вы, само собой разумеется, немедленно едете дальше, на запад! воскликнул он и потянул меня в дом.

– Да нет же, - сказал я.

– Но в Западном Берлине вам едва ли удастся обосноваться, - объяснил он.

– Да я и не стремлюсь сюда, - сказал я.

– Вы что, собираетесь эмигрировать?
– удивился он.

– Да нет, я еду в Веймар, - сказал я.

Он отпустил мою руку и воскликнул:

– Но вы же не вернетесь добровольно в русскую зону теперь, когда вы в безопасности!

Я засмеялся.

– Разумеется, я буду жить в Германской Демократической Республике.

Мой знакомый уставился на меня, точно увидел перед собой умалишенного. Внезапно у него, видно, родилась какая-то идея. Он удалился, но вскоре вернулся с полным подносом и стал молча накрывать на стол. Храня многозначительное молчание, расставил молоко и мед, масло, печенье, булочки, пралине, шоколад, ветчину, печеночный паштет, колбасу и, наконец, налил черный кофе.

– Нэс-кофе, - сказал он.
– Вы пили когда-нибудь нэс-кофе?

Мне пришлось сознаться, что нет, не пил.

Он с сожалением покачал головой и сказал:

– О-о, нэс-кофе!
– Его лицо просияло: он слагал оду.

– Нэс-кофе, - начал он, - лучший в мире кофе, просто сказочный, американский! Высыпаешь порошок в кипящую воду, и он полностью растворяется!

Никакого тебе утомительного процеживания, ни осадка или там накипи чистейший крепкий черный кофе, лучше, чем в кофеварке. Великолепно, не правда ли?

– В самом деле, это удобно, - сказал я.

– Нэс-кофе, - повторил он еще раз и, держа баночку большим и средним пальцами правой руки, щелкнул по ней указательным пальцем левой так, что она, сверкнув серебром, обернулась вокруг своей оси. Затем он торжественно поставил банку возле моей чашки, показал на уставленный яствами стол и произнес: - Ну-у!

Ничего больше, только: "Ну-у!" Очевидно, он надеялся, что этот кулинарный аргумент сразит меня наповал. Я намазывал булочку и неторопливо расспрашивал его о всяких мелочах. Он односложно отвечал. Когда я откусил кусок, он сказал укоризненно:

– Как вы можете ехать в русскую зону? Очевидно, вы их совсем не знаете!

– Почему же, - ответил я, - я внимательно следил за развитием событий, которые привели к созданию Федеративной Республики там и Германской Демократической Республики здесь, я изучал обе правительственные программы и...

– Но ведь это политика, это же все чепуха!
– воскликнул он раздраженно, накладывая сбитые сливки в чашку с нэс-кофе.
– Поймите, мой дорогой, все это сущий вздор, важно, как ты живешь!

– Вот именно, - сказал я, - только я понимаю под этим нечто большее, чем сбитые сливки и нэскофе!

– Я тоже, - сказал он, - например, свободу!

– Например, свободу, - повторил я, - только, спрашивается, для кого!

– Для души, для ума, - ответил он и, по-видимому осененный новой идеей, повел меня в соседнюю комнату и стал показывать свою библиотекутем же жестом, каким предложил мне полюбоваться уставленным яствами столом, но только не добавил при этом: "Ну-у!" Особо он указал на книжную полку, где в одной шеренге выстроились свидетели его свободы: Элиот, Камю, Паунд и многие другие писатели, которых я не знал, а среди них, смотри-ка, Биндинг и Юнгер - эти-то двое были мне хорошо знакомы! Я читал имена авторов и названия книг, а мой знакомый безмолвно ждал. Наконец он все же произнес свое: "Ну-у!"

– Ну-у!
– повторил он.
– Вы удивлены, не так ли? Этого вы не увидите в русской зоне никогда!

– Биндинга и Юнгера наверняка не увижу, - сказал я, - и считаю, что это правильно!

Он же находил, что это неправильно. Конечно, он соглашался, что Юнгер изрядно мрачноват, а Биндинг, несомненно, имеет довольно прямое отношение к национал-социализму, но все-таки оба неотделимы от истории немецкой культуры, а свобода якобы в том и заключается, чтобы предоставить слово и таким писателям. Я спросил его о Марксе, о Ленине, о Шолохове, должно быть, это его рассердило, и он в третий раз протянул: "Ну-у..."

– Ну-у...
– протянул он.
– Вы сами скоро поймете, как заблуждались: сама жизнь вас переубедит. Максимум через год ваша русская зона развалится!

Я улыбнулся.

Вдруг он снова взял мою руку.

– Боже мой, - сказал он, - вы подпали под влияние русских, это чувствовалось еще во время войны, через это проходит каждый. Вы же интеллигентный человек, для вас там нет поля деятельности.

– А я убежден в обратном, - сказал я и попы* тался объяснить ему, что осмыслил свою жизнь, лишь начав изучать марксизм, и что только в плену понял, для чего и зачем мы живем.