Вопрос, который я хочу затронуть, следует, вернее всего, отдать на откуп историкам, но мне кажется, что с приходом к человечеству такой богини – как грамотность, преклоняясь перед ней, мы стали доверяться только документам, бумагам с подписями и печатями, словно подчёркивая свою непосредственную приближённость к этой богине. Обычные слова, конечно, остались значимыми для нас, но если они даже слетели с уст президента, то всё равно, неплохо бы их зафиксировать каким-нибудь документом.

К чему я этим отвлёкся? Да, потому что, как я уже намекнул, дальше мне предстоит освещать события мистические, с точки зрения обычного мировоззрения, и к своим словам никаких заверенных бумаг я приложить не могу. Если и есть какие-то документальные отголоски моему повествованию, то они скудны и никому не интересны, как, впрочем, и сама жизнь обыкновенного человека. Ну, например: в городском загсе хранится бумага о разводе Валентина Владимировича Егорова с гражданкой Егоровой Татьяной Васильевной, и где-то в этом же здании находится запись о смерти Ивана – сына бабы Пани. В отделе кадров больницы лежит трудовая книжка Людмилы Алексеевны Добротовой, а в библиотечном журнале и в некоторых сохранившихся школьных дневниках вы обнаружите записи и подпись Маргариты Николаевны Потёмкиной. Эти люди – реальные, а со всем остальным, вам придётся поверить мне на слово.

Простите за отступление. А ведь утро уже наступило, и мне следует продолжать свой рассказ. Таинственный гость уже пришёл, и его невозможно не заметить, а, тем более, проигнорировать.

Машина такси с визгом развернулась и помчалась обратно, в сторону города. Максим Зиновьев шёл вдоль пустыря, смакуя приятными мыслями, которые, словно бабочки порхали в его голове, и он не спешил утяжелять уж крылья какими-то глубокими осмыслениями. Несколько раз он оборачивался назад к трассе и любовался розовыми перьями застывших на горизонте облаков. О работе Максим уже не помышлял, и сегодняшний день он хотел посвятить маме; мечтал усадить её в комнате на кровать и болтать с ней обо всём подряд. Подумал, что не плохо бы позвонить ещё и Владимировичу, чтобы тот привёз вечером из города пиво с воблой, и они бы отметили в беседке такое славное освобождение.

Мимо пролетела большая чёрная птица. Максим провожал её взглядом, и пытался угадать: ворона это, или спешащий к лесу сокол, и вдруг…, – птица исчезла. Не упала, не скрылась в деревьях (которых попросту нигде не было), а просто пропала, словно невидимый сачок ловким взмахом умыкнул её с неба. «Наверное, бессонная ночь даёт о себе знать», – подумал Макс и встряхнул головой. Но, открыв глаза, слегка ужаснулся от представшей перед ним реальности (а вернее сказать, нереальности): впереди вообще ничего не было. Ни заброшенных участков, ни руин станции, ни привычного леса с правой стороны. Зиновьев остановился и обернулся назад, проверяя: к тому ли повороту подвёз его таксист. Пейзаж был привычным и даже красивым: он видел, как сквозь деревья по трассе ползли два грузовика и легковой автомобиль на фоне восходящего малинового солнца. Максим стал осторожно поворачиваться обратно в сторону дома, не отрывая взгляда от полосы горизонта, и на полпути прервал своё движение, всматриваясь в размытую границу, где пропадал реальный мир, и начиналась белая пустота.

– Ничего себе, туманище! – восторженно произнёс Максим и почувствовал, что от восхищения ему не хватает воздуха. С минуту он приходил в себя, а потом осторожно начал продвигаться вперёд, стараясь поймать тот незабываемый момент, когда он полностью окажется в этом густом белом облаке. С вытянутой вперёд рукой, он сделал шажок, другой, ещё один, и…. Максима охватило необычное и волнующее ощущение, от которого его сердце занялось, а потом остановилось где-то под горлом. Он, словно стоял на дне молочного озера, но дышал воздухом. Максим посмотрел на свою вытянутую вперёд руку и невольно рассмеялся; он с трудом различал в белом мареве свои дрожащие пальцы. Потом он опустил глаза вниз, и не увидел своих кроссовок; густая пелена вниз от колен «съела» его ноги. Максим будто со стороны слышал свои тихие, нервные, но восторженные смешки. Таких природных катаклизмов ему наблюдать не доводилось. Конечно, в своей жизни ему приходилось видеть туманы, но такой чудовищной густоты…, никогда. Он вдумчиво развернулся на сто восемьдесят градусов и сделал несколько решительных шагов назад, рассчитывая выйти из облака, чтобы вновь увидеть под восходящим розовым солнцем трассу. Зиновьев хотел это сделать для невероятного сравнения, а потом снова рассчитывал войти обратно в это «воздушное молоко» и, как-нибудь дойти в нём до дома. Но туман и не думал выпускать из себя пленника, ни после пятого шага, ни после восьмого. Дорога, ведущая в город, шумела где-то там, впереди, и Максим её отчётливо слышал, но взору она так и не открывалась, даже на втором десятке шагов. Тогда он остановился и для себя решил, что туман слишком быстро распространяется к трассе, и загонять себя в нём на проезжую часть бессмысленно и к тому же опасно. «Боже, каково будет водителям?!», – подумал так же Максим и опять осуществил осторожный разворот к дому. Постояв немного неподвижно и, чувствуя себя в каком-то белом склепе, он принял мудрое решение. Присев на корточки, Максим отыскал край грунтовой дороги, где начиналась трава, и вдоль этого края, согнувшись, чтобы не потерять границу, он осторожно пошёл к дому.

Почти в то же время, когда Макс очутился в тумане, Валентин Егоров проснулся как обычно, под противно пищащий будильник. Если за секунду до этого Валентину и снился какой-то сон, то это раздражающее и пронзительное: «пи-пи-пи…» уничтожило все остатки сна, даже из подсознания. Несчитанное количество раз у Егорова возникало жгучее желание зашвырнуть этот будильник в стену, но всегда его останавливало то обстоятельство, что отсутствовал другой альтернативный источник пробуждения. Казалось бы, разбей эту гадость с утра и купи себе днём в городе какое-нибудь мелодичное устройство, но и этого Валентин Владимирович сделать не мог. По своей натуре он был человеком сентиментальным и к любой вещи относился трепетно. Так что, разбить будильник – это было для него поступком непозволительным, а купить новый (если честно) он всегда забывал.

Нажав кнопку отбоя сигнала, Егоров твёрдо решил, что сегодня же в городе купит радио будильник и навсегда покончит с этим кошмарным писком. Для этого он даже шариковой ручкой нарисовал себе букву «Б» на ладони, когда встал с кровати и подошёл к столу. Потом Валентин Владимирович проследовал на кухню, включил газ, поставил на плиту чайник и подошёл к раковине, чтобы умыться, но этого ему сделать не удалось. Так и не повернув ручку крана, он застыл в замешательстве. Ему показалось, что в кухонной обстановке было что-то не так, что-то необычное бросилось ему в глаза, когда он ставил на плиту чайник. Егоров оглянулся, посмотрел на плиту, взглянул на холодильник и, бросив взгляд на окно, заметил странную вещь: кто-то навесил снаружи окна белую простыню. «Единственный, кто мог решиться на такой розыгрыш, сейчас находится под стражей в городе. Конечно, его могли выпустить, и он на радостях отметился такой шуткой», – первое, что пришло на ум Валентину. Он даже представил себе, как Максим ночью, приставив лестницу, поднялся на второй этаж и набросил на окно простыню. «Но какая же это глупость. Даже для Макса такая выходка очень уж странная», – подумал Валентин подошёл к окну, отщёлкнул верхний, а потом нижний шпингалет, и толкнул от себя раму наружу. Естественно, никакой простыни снаружи не оказалось. За окном вообще ничего не было, кроме белого непрозрачного воздуха.

– Ух, ты! Что за смесь?! – вылетел из Валентина Владимировича необдуманный восторженный вопрос, но, поводя перед собой рукой и, видя, как его пальцы утопают в белом пространстве, он понял, что это туман.

Но такой непроглядный туман он видел впервые, и даже не мог себе представить, что обычное испарение бывает таким густым. Перегнувшись через подоконник, Валентин еле-еле разглядел начало окна на первом этаже. Посмотрел в сторону и восхитился не меньше: в полутора метрах от него серая стена дома совсем растворялась в седом мареве, и казалось, что дома нет, что Валентин висит в своей квартире, подцепленной какими-то тросами, уже в облаке. В душе Егорова, как на качелях, раскачивался восторг, но с привкусом испуга от этого невероятного явления. Не в силах больше вот так стоять у окна, он почти побежал в комнату, впопыхах надел брюки, накинул рубашку и, не застёгивая её на пуговицы, заправил в пояс. Заскочил на кухню, чтобы выключить чайник и оторопел. Седая дымка клубами опускалась с подоконника на пол, белые змейки уже лезли за холодильник, и только у плиты пелена зависла нерешительной волной и задрожала от огненных голубых лепестков, вырывающихся из-под чайника.

– Ну, уж, нет, бородатый пришелец! Ко мне в гости не надо. Лучше, я сам к тебе спущусь», – в панике проговорил Валентин вслух, быстро закрыл окно и выключил газ под не успевшим закипеть чайником. Не прикрывая в квартиру дверь, Егоров сбежал по деревянным ступеням вниз и выскочил во двор, но успел удержать себя, схватившись за ручку подъездной двери. Туман был настолько сильным, что Валентин с благодарностью посмотрел на дверь, за которую он держался и которая не пустила его вперёд в это белое пугающее пространство. Некоторое время он стоял и пытался уловить хоть какой-нибудь необычный запах, потому что разглядеть что-либо впереди себя было невозможно. Потом в нем проснулось какое-то ребяческое любопытство вместе с тягой к необдуманным экспериментам, и, отпустив ручку двери, Валентин сделал робкий шаг в белую неизвестность. После пятого шага на него налетел испуг, от которого спёрло дыхание. Он обернулся назад, но не увидел уже ни двери в подъезд, ни самого дома, лишь туман был немного темнее за его спиной, чем впереди.