Все были возбуждены, Крампас начал фантазировать об охоте на тюленей и о том, что в следующий раз надо взять с собой ружье, потому что «у этой зверюги крепкая шкура».

– Исключено, – заметил Инштеттен. – Здесь портовая полиция.

– О, что я слышу, – рассмеялся майор. – Портовая полиция! Трое властей, какие у нас здесь существуют, могли бы смотреть друг на друга сквозь пальцы. Неужели все должно быть так ужасно законно? Всякие законности скучны.

Эффи захлопала в ладоши.

– Да, Крампас, это вам к лицу, и Эффи, как видите, аплодирует вам. Естественно: женщины первыми зовут полицейского, но о законе они и знать не желают.

– Это – право всех дам с древнейших времен, и тут мы вряд ли что изменим, Инштеттен.

– Да, – рассмеялся тот, – но я и не хочу этого. Мартышкин труд – занятие не по мне. Но такому человеку, как вы, Крампас, воспитанному под стягом дисциплины и хорошо знающему, что без строгости и порядка обойтись нельзя, такому человеку не след говорить подобные вещи, даже в шутку. Я ведь знаю, что в вопросах, связанных с небом, вы остаетесь необращенным и думаете, что небо сейчас на вас не обрушится. Сейчас – нет. Но когда-нибудь это будет.

Крампас на мгновение смутился, решив, что все это говорится преднамеренно, но он ошибался. Инштеттен просто-напросто читал одну из своих душеспасительных лекций, к которым вообще имел склонность.

– Вот почему мне нравится Гизгюблер, – сказал он примирительно. – Он всегда галантен, но при этом держится определенных принципов.

Майор между тем оправился от смущения и продолжал прежним тоном:

– Конечно, Гизгюблер прекраснейший парень на свете и, если это только возможно, – с еще более прекрасными принципами. Но в конечном счете почему? В силу чего? Потому что у него горб. А тот, у кого стройная фигура, тот всегда сторонник легкомыслия. Вообще без легкомыслия жизнь ничего не стоит.

– Но послушайте, майор, ведь только по легкомыслию и происходят подобные случаи. – Инштеттен покосился на левую, несколько укороченную руку майора.

Эффи мало прислушивалась к этому разговору. Она подошла к тому месту, где недавно лежал тюлень. Ролло стоял рядом. Они сначала осмотрели камень, потом повернулись к морю, ожидая, не появится ли снова «морская дева».

Начавшаяся в конце октября избирательная кампания помешала Инштеттену участвовать в прогулках. Крампасу и Эффи тоже пришлось бы отказаться от них в угоду кессинцам, не состой при них своего рода почетной гвардии из Кнута и Крузе. Так верховые поездки продолжались и в ноябре.

Правда, погода изменилась; постоянный норд-вест нагонял массы облаков, море сильно пенилось, но дождей и холодов еще не было, и прогулки под серым небом при шумном прибое казались едва ли не лучше, чем раньше, при ярком солнце и спокойном море. Ролло мчался, временами обдаваемый пеной, впереди, и флер на шляпке Эффи развевался на ветру. Говорить при этом было почти невозможно. Но когда отъезжали от моря под защиту дюн или, еще лучше, в отдаленный сосновый лесок, становилось тише, флер Эффи не развевался более, и узкая дорожка заставляла обоих седоков ехать рядом. Были моменты, когда оба, если мешали ветви и корни деревьев, ехали шагом, и разговор, прерванный шумом прибоя, возобновлялся. Хороший собеседник, Крампас рассказывал тогда военные и полковые истории, а также анекдоты об Инштеттене и об особенностях его характера. Инштеттен с его серьезностью и натянутостью никогда не сживался по-настоящему с бесшабашной компанией сотоварищей по службе, и его скорее уважали, чем любили.

– Этому я верю, – сказала Эффи, – в том и счастье, что уважение – это главное.

– Да, в определенные моменты. Но не всегда. Большую роль играл во всем и его мистицизм, который тоже ему мешал сблизиться с товарищами; во-первых, потому, что солдаты вообще не склонны к таким вещам, а во-вторых, потому, что у нас, может быть, несправедливо, существовало мнение, будто сам он не так уж привержен этой мистике, как пытается нам внушить.

– Мистицизм? – переспросила Эффи. – Да, майор, но что вы имеете в виду? Не мог же он проводить радения или разыгрывать пророка, даже того... из оперы... [58] я забыла его имя.

– Нет, до подобного не доходило. Но не прервать ли нам беседу? Я не склонен говорить за его спиной все, что может быть неправильно истолковано. К тому же этот предмет можно прекрасно обсудить и в его присутствии. Черты характера барона волей-неволей могут быть раздуты нами до размеров странности, если самого Инштеттена здесь нет, и он не может вмешаться, чтобы в любой момент опровергнуть нас или даже высмеять.

– Но это жестоко, майор. Вы подвергаете мое любопытство такой пытке. То вы о чем-то говорите, а потом оказывается, ничего нет. Даже мистика! Что же он – духовидец?

– Духовидец! Это я разумел менее всего. Но у него была страсть рассказывать нам истории о привидениях. И когда все приходили в возбуждение, а некоторые пугались, он вдруг делал вид, что хотел лишь посмеяться над легковерными. Короче говоря, однажды я сказал ему прямо: «Ах, оставьте, Инштеттен, все это сплошная комедия. Меня вам не провести. Вы с нами просто играете. Откровенно говоря, вы сами верите во все это не больше нас, но хотите обратить на себя внимание, сознавая, что исключительность – хорошая рекомендация для продвижения. Большие карьеры не терпят дюжинных людей. А поскольку вы рассчитываете именно на такую карьеру, то избрали для себя нечто совсем особенное, напав случайно на мысль о привидениях».