Но все же следовало соблюдать осторожность. Нельзя позволять Клемензу, так же как и другим заключенным, быть слишком высокого мнения о себе. При встрече они обменивались словами, вальсировавшими как пара потрепанных гремучих змей. Клеменз регулярно разрывал оболочку независимости, а Андруз заклеивал ее снова.

Булькающая струя из чайника лилась в чашку медика.

— Сахара?

— Спасибо, — ответил Клеменз.

Старший офицер передал ему пластиковый контейнер и подождал, пока гость положит себе белые гранулы.

— Молока?

— Да, пожалуйста.

Андруз продвинул вперед кувшин и наклонился вперед, наблюдая, как Клеменз отливает его содержимое.

— А теперь послушай меня ты, кусок дерьма, — по-отечески обратился от к гостю, — если ты еще хоть раз попытаешься обвести вокруг пальца, я разорву тебя на части.

Медик отодвинул кувшин и, взяв чашку, стал осторожно помешивать чай. В установившейся гробовой тишине звуки от ударов ложки о керамическую чашку казались ударами молота по наковальне.

— Мне кажется, я чего-то не понимаю, — в конце концов сказал Клеменз.

Андруз откинулся на спинку стула, впившись глазами в посетителя.

— В семь ноль-ноль я получил из Сети ответ на свой рапорт. Я должен заметить, что, насколько мне известно, это первое сообщение высшего уровня приоритетности, которое когда-либо было здесь получено. Даже тогда, когда на Фиорине функционировал рудник, она не удостаивалась такой чести. И знаете, почему?

Клеменз отхлебнул из чашки.

— Связь высшего уровня используется в случае необходимости срочного разрешения каких-то вопросов. Это стоит очень дорого.

Андруз закивал.

— Больше, чем мы с тобой когда-нибудь видели.

— А при чем здесь я?

— Все дело в этой женщине.

Андруз был явно обеспокоен.

— Они хотят, чтобы за ней присматривали. Нет, больше чем присматривали. Они очень ясно дали понять, что считают ее высшим приоритетом. Это означает, что все остальное надо отправить к чертовой матери, чтобы сохранить женщину живой и здоровой до прибытия спасательной группы.

— Почему?

— Я надеюсь, что это объясните мне вы, — старший офицер пристально посмотрел на Клеменза.

Последний осторожно поставил пустую чашку на стол.

— По-моему, сэр, настало время для откровений.

Андруз быстро наклонился к нему.

Медик извиняюще улыбнулся.

— Я ни черта не знаю.

Наступила пауза. Андруз помрачнел.

— Я рад, что это так забавляет вас, Клеменз. Хотел бы я сказать то же самое. Вы знаете, что означает полученное сообщение?

— Вы получите пинок под задницу?

— На этом все могут сломать себе шею. Если с женщиной что-нибудь произойдет, придется всем расплачиваться.

— Думаю, что особо бояться нечего, живя здесь.

— Можете умничать, но, думаю, желание к этому быстро пропадет, если что-то случится и кое-кому добавят срок.

Клеменз немного напрягся.

— Они на это намекнули?

— Я показал бы вам сообщение, если бы это не запрещалось правилами. Поверьте мне на слово.

— Я вообще не понимаю, из-за чего вся эта суета, — откровенно признался Клеменз. — Да, она побывала в какой-то заварухе, а остальные уцелевшие погибли во время продолжительного сна. Но почему Компания так интересуется ею?

— Понятия не имею.

Андруз сцепил пальцы, положив руки прямо перед собой.

— Почему вы позволяете ей выходить за пределы лазарета? Держу пари на свою пенсию, это все как-то связано с этим несчастным случаем с Мерфи.

Он пристукнул руками по столу.

— Почему вы не запрете ее, чтобы она не маячила у всех на глазах?

— Для этого нет причин. Она окончательно поправилась и хочет гулять. И у меня нет причин или полномочий не позволять ей этого. Я врач, а не тюремщик.

На лице старшего офицера появилась ухмылка:

— Не вешайте мне лапшу на уши. Мы оба отлично знаем, что вы из себя представляете.

Клеменз поднялся и направился к двери. Андруз расцепил пальцы и на этот раз со всего маху стукнул кулаком по столу.

— Сядьте! Я еще не отпустил вас.

Медик не оборачиваясь ответил, пытаясь держать себя в руках:

— Мне показалось, что вы меня пригласили сюда, а не вызвали по приказу. Поэтому считаю, что будет лучше, если я уйду. Если я останусь, то могу сказать или сделать что-нибудь такое, о чем буду потом жалеть.