Можно было бы сказать старушке, что ночью надо спать, тогда и не будет голова кружиться, а давление можно и утром измерить. Но зачем? Проще сделать что просят, чем объяснять, почему это не нужно, да еще расхлебывать потом последствия, когда та пойдет жаловаться, а пойдет она обязательно.

Старушка лежала в платной палате на плановом обследовании. Давление у нее оказалось сто шестьдесят на восемьдесят. Алеся вспомнила, как Ирина Михайловна назвала его рабочим, а она сказала, что рабочим такое называть не надо.

Но и вызывать дежурного врача из-за такого давления не надо было тоже. Алеся уговорила старушку лечь, принесла ей валериану и измерила давление еще раз. Иначе как шарлатанством такие действия не назовешь, но старушке это понравилось, и она уснула, а Алеся вернулась на сестринский пост.

Лучше пустая тревога, чем настоящая, и лучше помочь валерианкой, чем серьезным усилием. Она вспомнила, как придумывала для себя что-то необыкновенное: в ее дежурство придется спасать человека, и она спасет, или придет ей в голову какое-то выдающееся решение, которого никто никогда не находил, и человек от этого выздоровеет, или еще что-нибудь подобное. Много она, когда поступала в колледж, выдумывала такого, от чего охватывал восторг, как будто с ледяной горки на санках летишь.

К окончанию учебы Алеся поняла, что ничего такого в ее жизни, скорее всего, не будет. Может, потому что она выбрала не хирургию, а терапию, то есть работу размеренную и неброскую, без эффектных свершений. Понимание этого пришло как-то незаметно, поэтому Алеся не почувствовала разочарования. И когда во время последней перед выпуском практики в Первой клинической больнице заведующий терапией сказал: «Посмотрите, как Пралеска внутривенные уколы делает, и зафиксируйте в своем сознании: вот это и называется легкая рука», – она ощутила не восторг и не замирание сердца, а лишь спокойную радость и гордость.

На заведующего она смотрела, как все практиканты, – как на бога. Если девчонки говорили, что он симпатичный, то удивлялась. Во-первых, он немолодой уже, а во-вторых, как можно прикладывать к такому врачу такое неподходящее слово?

И когда однажды заведующий обратился к ней просто на улице, она растерялась. Вернее, не на улице это было, а в «Бульбяной». Но все равно, как такое возможно, чтобы он ее запомнил и захотел с ней поговорить?

Алеся вышла из больницы поздним вечером и вдруг поняла, что проголодалась чуть не до обморока. Днем смотрела, как делают плазмофарез, это было не обязательно, но выдалась возможность, и как не воспользоваться, ну и не успела пообедать, потом про еду забыла, а теперь вот организм напомнил, даже руки затряслись и ноги подкосились, и пришлось забежать в «Бульбяную», хотя обычно готовила себе ужин на общежитской кухне или просто пила вечером кефир, заедая булкой.

Есть хотелось так сильно, что она взяла колдуны, поскорее отошла к высокому столику в углу и стала есть их не вилкой, а ложкой, отправляя в рот целиком.

– Как вдохновляюще вы едите! – услышала Алеся. Она чуть не подавилась колдуном.

– Извините. – Он поставил на ее столик блюдечко с солеными грибами и большую рюмку водки. – Нет свободных мест. Можно к вам присоединюсь?

– Конечно.

Алеся поскорее проглотила колдун и закивала.

– Извините, не запомнил ваше имя. Только фамилию интересную.

– Алеся.

Она и фамилию его, и имя, само собой, знала – Климок Борис Платонович. Он ей очень нравился. Как врач, конечно: спокойный, не придирается попусту и все-все объясняет, хотя завотделением мог бы медсестрам-практиканткам не объяснять вообще ничего.

– Я обратил внимание, как вы капельницу поставили, – сказал он. – Просто играючи. При том, что вены у пациента были убитые.

Алеся смутилась еще больше, хотя от того, что он с ней заговорил, и так была уже смущена дальше некуда. От смущения она сделала большой глоток из стоящей перед ней керамической кружки. Мятный чай обжег язык, и она ойкнула.

– Осторожнее. Может, водки выпьете? – спросил Борис Платонович. – Составите мне компанию.

– Спасибо. – Она смахнула слезы, выступившие от горячего чая. – Я не пью.

– Совсем?

– Водку не пью. Вино только.

– Взять вам вина? – И прежде чем она успела возразить, добавил: – Извините. Мне правда не хочется пить одному. А надо.

– Почему надо? – спросила Алеся.

Хотя, наверное, спрашивать-то было как раз и не надо. То есть неловко было такое спрашивать.

Но Борис Платонович не посчитал ее вопрос неловким.

– Было вчера тяжелое впечатление и второй день не отпускает. Вот, надеюсь отогнать.

Он кивнул на свою рюмку.

– Конечно, я могу вина с вами выпить, – сказала Алеся.

Борис Платонович принес ей бокал красного вина и вазочку с клюквой в сахаре.

– Или надо было взять вам поесть? – спросил он.

– Да вот же.

Она показала на свою тарелку, в которой оставалось еще два колдуна, политых сметаной. Он улыбнулся:

– Счастливый вы человек.

– Почему?