– Нет-нет, поверьте моему опыту. Через несколько лет этим картинам цены не будет. Очень перспективная художница. А вот и она.

Тощее низкорослое существо с рыжей косичкой, облаченное в серую заношенную кофту и длинную ситцевую юбку в мелкий красный цветочек, стояло перед нами и теребило себя за воротник.

– Это Полина, - сказал организатор, - а это...

– Павел Сергеевич, - отрекомендовался я.
– Поэт-переводчик.

– Павел Сергеевич купил вашу "Психею".

– Вам понравилось? Правда понравилось?
– Существо заулыбалось и даже несколько похорошело.
– А то некоторые говорят, - оно уже окончательно превратилось в девочку и недоуменно разводило руками, - говорят, что у меня неадекватная психика.

– Неадекватная чему?
– снова закипел розовощекий.
– Их убогому воображению? Да они же все заблокированы! Зомби! Вы думаете, для того, чтобы уничтожить в человеке личность, ему обязательно надо вколоть что-нибудь, извините за непарламентское выражение, в задницу? Препараты специальные? Да ничего не нужно. Нас и так с детства зомбируют. Туда не ходи! Сюда не садись! Все дети как дети, а ты! Чего на дерево полезла, ты же девочка! Чего ревешь, ты же мужик, а не баба! А это что такое?
– Он сделал идиотское лицо.
– Что ты здесь нарисовал? Дядю Васю? А почему у него грабли вместо рук? Что? Я сама говорила, что у него руки загребущие? Так это же фигурально! Смотри не ляпни при нем. Не ребенок, а наказанье!

Я хохотал, Полина тоненько подхихикивала, чешуйчатокрылая и реснитчатоглазая Психея, цепляясь ломкими пальчиками за края трещинки, пыталась выпростать наружу свое бесформенное тельце.

Не знаю, чем она зацепила меня? Ведь не внешностью же. Наверно, все дело было в снах. Да, точно - в снах. Днем я был преуспевающий поэт-переводчик, редактор престижного издательства. Но по ночам... По ночам мир оборачивался ко мне совсем другой стороной. Он вдруг обнаруживал в себе текучесть, зыбкость, способность к необычным превращениям. Один из таких фрагментов моей ночной жизни повторялся особенно часто. Будто я в нашей квартире на Университетском, и отец в трусах и майке сидит за обеденным столом, и в руке у него - бритва. А рядом с ним в розовом халате стоит наша соседка с седьмого этажа тетя Клава. "Что, сынок, соскучился по нас? ласково спрашивает отец и взмахивает бритвой.
– Иди к нам".
– "Иди, повторяет тетя Клава, и в руке у нее тоже появляется бритва.
– Ты что, не узнал меня? Я твоя мама". И я вскрикиваю и бегу от них по коридору. Там, посреди двора, залитого солнцем, стоит пустое черное кресло-каталка на высоких колесах, а сзади него улыбается тетя Клава: "Ну что ты, глупыш? Иди ко мне, спатки пора". И я вижу, что кресло все усеяно мелкими белыми улитками...

И то ли в рисунках этой девочки было нечто, наводящее на мысль о том, что и ей знакома ночная сторона жизни, то ли... Не знаю.

Когда раздался телефонный звонок и в трубке еле слышно, как будто звонили по крайней мере из созвездия альфы Центавра, прошелестело "здравствуйте", я почему-то разволновался. "Полина!
– закричал я.
– Полина, говорите в трубку, я вас почти не слышу".
– "Я только хотела спросить, прошептали в трубке, - вы действительно хотите, чтобы я пришла к вам? Вы мне Верлена обещали". Я решительно не помнил ни о каком Верлене, но... "Действительно, действительно! Я буду вам очень рад! Записывайте адрес". "Я записываю", - донеслось из трубки - тихо-тихо, еле различимо.

Когда я открыл ей дверь, она стояла, склонив голову набок, и то ли радостно, то ли испуганно смотрела на меня. Одета она была все в ту же красную юбку и серую кофту.

– Как вы хотите, сперва кофе попьем, а потом, чуть попозже, пообедаем? Или сразу обед?

– Не знаю... Как в вашем доме принято...

– Да никак особенно не принято. Вы во сколько завтракали?

– Я утром пила молоко.

– Так вы голодная? Тогда быстренько накрывать на стол. Вон там, в серванте, - тарелки и чашки.

Вернувшись из кухни с банкой соленых огурцов, я увидел, что девочка листает томик Пушкина.

– Вы любите Пушкина?
– спросил я.

– Нет, что вы! Его значение сильно преувеличено.

– Вот как?
– улыбнулся я.

– Он ведь не создал ничего оригинального. Все это перепевы из европейской поэзии, - наставительным тоном пояснила девочка.
– Ой, может быть, я вас обидела?

– Да нет...
– Ее самоуверенность позабавила меня.
– Вот колбасу режьте.

– Спасибо, я не ем мяса.

– Вы вегетарианка?

– Нет, просто не хочу привыкать к той пище, которая мне не по карману. Ведь потом будет хотеться.
– Она застенчиво улыбнулась.

– Скажите, - осторожно спросил я, - а кто ваши родители?

– Мама учительница, а папы у нас нет. Я незаконнорожденная.
– Она тревожно заглянула мне в глаза.
– Это вас не смущает?

– Что вы! Что вы! Так вы с мамой живете?

– Нет, мама у меня в Горьком. Я здесь одна. Я окончила Училище памяти 1905 года.

– А где же вы живете?

– Когда у кого. Несколько дней жила у Аркадия Ефимовича, ну, который нас с вами на выставке познакомил. Только вы ничего не подумайте, у него жена есть. Теперь у одной знакомой живу. Она в Туркмению поехала на этюды. Через месяц вернется.

– Еще раз извините, что расспрашиваю, но...

– Ничего, ничего, пожалуйста, я привыкла.

– Гм, да я ничего особенного, я только хотел спросить, сколько же вам лет?

– Двадцать три.

– Двадцать три? Я думал, вам не больше семнадцати.