Перед Лапиньшем стояла худенькая молодая женщина-горянка, голова закутана в большой белый платок, черные блестящие глаза спокойно смотрят на Лапиньша.

– Я пойду, командир, - сказала она.
– Женщину они не тронут.

– Куда пойдешь?
– не понял Лапиньш.

– К пулемету!
– Она развернула складки платка, сунула руку за пазуху и вытащила длинный кинжал.

– Еще не хватало, чтобы вместе с нами гибли женщины!
– сердито сказал Лапиньш.

– Разреши мне пойти, - повторила она.
– Женщину они не тронут.

– Верно она говорит, товарищ Лапиньш, - сказал один из горцев. Помочь нам может только женщина... Она зайдет к пулеметчикам с тыла.

– В это время показался в толпе бойцов Ахмед, он уходил к фельдшеру, чтобы перевязать голову, ушибленную при падении с коня. Ахмед увидел женщину, стоявшую перед командиром с кинжалом в руке, и крикнул:

– Муслимат!

Она обернулась и спрятала оружие на груди.

– Ты знаешь ее, Ахмед?
– спросил Лапиньш.

– Это жена моя, командир!

– Жена? А ты знаешь, что она предлагает одна снять пулеметчиков в ущелье?

– Раз она так говорит, значит, сможет, - сказал Ахмед. Он повернулся к Муслимат.
– Я знаю, что ты сумеешь подойти к ним близко, - заговорил он с ней на родном языке.
– Но скажи, не дрогнет у тебя рука, когда ты станешь убивать их? Это не женское дело...

– Не дрогнет, Ахмед.

– Тогда иди. Наш сын Сиражутдин в надежном месте?

– Да, он у твоей матери, Ахмед.

– Иди, Муслимат. И да поможет тебе аллах!
– Он повернулся к Лапиньшу: - Эта женщина пройдет, командир. Разреши ей...

– Хорошо, - поморщившись, сказал командир.
– Только не по дороге же тебе идти...

– Да, я пойду с другой стороны, - ответила Муслимат.
– Когда все будет готово, я махну платком.

Весь отряд, сидя в седлах и изготовившись к решительной атаке, нетерпеливо ждал сигнала. Лапиньш смотрел на часы и тихонько ругал себя по-латышски за то, что согласился отпустить Муслимат.

– Надо найти другой вариант, - сказал он, поворачиваясь к начальнику штаба.

И вдруг один из наблюдателей крикнул:

– Платок! Платок вижу! Белый!

Из ущелья донесся женский крик.

– Вперед!
– скомандовал Лапиньш.

Лавою вырвались конники из-за скалы и понеслись к ущелью. Пулемет молчал...

Оглушительное "ура!" разорвало горный воздух и многократным эхом прокатилось по горам.

...Когда окончился бой, Лапиньш попросил привести к нему Муслимат.

Он вышел с нею и перед строем бойцов крепко, по-мужски, пожал ей руку.

– От имени революции объявляю благодарность...

В это время из стоявшей поодаль толпы пленных белогвардейцев вырвался офицер, обросший рыжей щетиной, без фуражки, с оборванным погоном на левом плече. Он выхватил из-за пазухи пистолет. Все замерли от неожиданности, и только Лапиньш, стоявший к офицеру боком, ничего не видел и приветливо улыбался Муслимат. Она вдруг бросилась командиру на шею, и тут грянули выстрелы.

Белогвардеец заваливался на бок, рука его с пистолетом вздернулась, и палец на спусковом крючке, конвульсивно двигаясь, посылал пули в небо. Военный фельдшер Иоганн фон Шванебек, из пленных немцев, примкнувший к революции и сражавшийся за нее в рядах латышских стрелков, на ходу засовывал в деревянную кобуру дымящийся маузер, бежал к Лапиньшу, державшему в руках неподвижное тело Муслимат. С другой стороны, вытянув руки, спотыкаясь, неровной походкой, будто слепой, двигался Ахмед...

Арвид Вилкс поправился быстро. Вскоре он уже мог принимать участие в боевых операциях отряда.

Потерявший жену Ахмед не отходил от своего друга. Он перестал разговаривать, весь высох, почернел и преображался только в бою. Тогда вселялась в него неведомая сила, молнией метался он' среди врагов, сокрушал их не знающим пощады клинком. А после боя напряжение спадало, Ахмед сникал, замыкался, и только Арвид Вилкс мог добиться от него слова.

– Он ищет смерти, - говорил Вилкс Лапиньшу о своем друге, - нарочно бросается под пули...

Но однажды, в одной из последних операций, косая не сумела увернуться, и пришлось ей столкнуться с Ахмедом.

Когда начальника разведки позвали к другу-побратиму, тот умирал. Он увидел Арвида и знаком попросил наклониться.

– Ухожу, брат, - прошептал Ахмед.
– Аллах позволил мне снова встретиться с Муслимат... Прошу тебя...
– Ахмед попытался приподнять голову.

– Не надо, лежи спокойно, - сказал Вилкс.

– Прошу... Сын мой... Сиражутдин... Брат, пусть он будет твой сын...