После короткой дискуссии моё предложение приняли. Просто поэтический вечер, просто любимые стихи. Я подозреваю, что в такой парадигме и выбор читаемых стихов у народа изменится. Раз не надо пыжиться и объяснять, как в пятом классе. Во всяком случае, почти все читаемые произведения были про любовь, отношения и осень-весну. Коммунизм и молодость никто не рифмовал. Не удержался, вылез со своим, я накануне напрягся, вспомнил пару-тройку стишков и записал на бумажку.

— Сейчас будет сложно. Хоть и про любовь. Терпите:

У нас с тобой всё было в прошлой жизни.

А в этой ничего. И я не помню,

Встречал ли я тебя порою темной,

И если да, то много ли в том смысла?

Кому кричал "вернись!", проснувшись ночью,

Кого опять искал в пустой квартире?

И есть ли вообще в подлунном мире

Похожая хотя бы, пусть не очень…?

А смерть изменит это безвременье,

Когда не разделил на "до" и "после"

Не жизнь, не много лет, хотя бы осень

Той встречей, что ничто не переменит?

А в следующей жизни мы с тобою

Сумеем попытаться пересечься?

Так много смыслов прячет слово "вечность",Реинкарнаций, страхов, криков боли. И есть ли вероятность так родиться, Чтоб ты опять ходила по планете? Как жить мешают мне вопросы эти. Мы Фениксы — несчастные две птицы. А вдруг, родившись чистым и счастливым, Я знать не буду о своей потере? И буду жить, в удачу свою веря, Пройду, плечо задев твоё… Но мимо.

Старался читать медленно с четкой артикуляцией и выделений правильных запятых. Чтоб смогли понять хотя бы некоторые.

— А это чьё?

— Жорж Милославский. Советский Союз.

— Врешь!

— Ребята, без обвинений, Милославский печатался в «Пионерской правде». Думаю, этого достаточно, чтобы понимать, что он уже поэт, хоть и юный.

— А еще! Дай еще что-нибудь свое, мы сравним.

— Пусть лучше скажет про уже прочитанное — о чем вообще оно?

— Да чего тут непонятного!

— А мне непонятно, вот такой я тупой.

— Парни, девушки, не галдите! Если надо, поясню, если хотите, прочту еще. Но у нас есть ведущая вечера — пусть она командует.

— Раз от самого Милославского пошла апелляция ко мне, вмешаюсь. Я составила для себя впечатление о прочитанном стихотворении, вполне взрослом, кстати. Но будет интересно, если автор коротко скажет, что он в него вкладывал, какой смысл. А потом предлагаю Жоре прочесть еще что-то. Нечасто мы встречаемся с настоящим поэтом, пусть юным.

— Коротко. Представьте себе, вы любите и любимы, живете вместе или нет, неважно. А потом умираете оба. И возрождаетесь как Феникс. Ну или как индусы. Оба. Только в разное время, в разных странах. И начинаете мучиться от неясного воспоминания о пережитой любви, искать родного человека, не зная имени, внешности. Но вдруг не помнить о той прошлой любви еще хуже? Вдруг вы каждый день проходите мимо того, кто был в прошлой жизни вашей половинкой, а вам по барабану. Что хуже?

— Во задвинул! Нифига себе!

— А где можно почитать твои стихи?

— Вот на этой бумажке. А когда выкину, уже нигде.

— Ты что, нигде не записываешь стихи?

— Записываю. На бумажках. Вот на таких.

— Давай еще читай, пока не выкинул!

Я лежу на асфальте каблуками растоптан.

У тебя в руке скальпель, но боюсь, ты не доктор…

У тебя даже ноги как орудие пытки.

Не сумел увернуться — недостаточно прыткий…

Я лежу на асфальте, на ветру дотлевая.

Не погашен тобою, просто брошен — бывает.

У тебя даже губы как ножи гильотины…

Ты сбиваешь как поезд и проносишься мимо.

— Это Вознесенский!

— Это Милославский.

— Еще давай!

— Во-первых, это не вечер поэзии. Во-вторых, я больше не помню. Бумажки кончились.

Школа подходила к завершению. Народ уже начал осознавать конечность данного этапа своего существования. Кто-то хлюпал носом, кто-то просчитывал варианты дальнейшего общения путем переписки. Некоторые оказались относительными соседями и собирались приехать друг к другу в гости. Вовсю шел обмен адресами. По понятным причинам я старался не подключаться к данному процессу. Те, кто потенциально мне был интересен и кому был интересен я, имели доступ к моему личному делу. Моя банда была на сто процентов охвачена перепиской адресов, тут уж я не мог отбояриться — все же свои в доску. Так что на последней страничке тетрадки с конспектами у каждого было в столбик выписано одиннадцать адресов, я не исключение. Сразу предупредил сотоварищей, что писать никому не буду — просто график сильно плотный по жизни, поэтому писать две страницы на тему «было здорово, а у нас идет дождь на улице и в кино «Игра в четыре руки» с Бельмондо» глупо. А вот если попаду в их город зачем-то, то могу и в гости заехать. А Ольку из Москвы и бойца Коваленко предупредил строго — если заеду, то с ночевкой, пусть не пугаются. Ибо не готов, имея таких замечательных друзей, ночевать на вокзале. Идея была принята на «ура» и растиражирована — если кто из банды приедет в город к другому члену банды — ночевка не обсуждается, а организовывается. Я прямо в предвкушении паломничества в Верхнепупкинск, ага.

На могилу к деду вырваться не получилось. Не хотел сильно тянуть на себя одеяло и выпрашиваться в одиночное плавание. Лена Захарова, было, попыталась организовать патриотическую поездку к братской могиле, тем более, что рядом с моим дедом лежит и легендарная Гуля Королева. Но на восемьдесят человек разово автобусов не нашлось. А оставлять половину в Школе глупо и неправильно политически. Интересно, что боевой путь Гули, санинструктора двести четырнадцатой стрелковой дивизии, начинался в моем Верхнепупкинске, там формировалась её часть. Юная девушка прославилась тем, что при выносе раненых с поля боя вступила в боестолкновение с группой фашистов, вместе с ранеными вступила в бой и закидала немцев гранатами, личный счет — пятнадцать убитых врагов. Ладно, жизнь долгая, в другой раз приеду.