— Откуда у маленькой Тамам-и-шериф такой интерес к неверным?

— Значит ли это, Хинд, что ты как старшая жена осудила меня и сделала мне замечание?

— Я тебе не замечание сделала, а слегка пожурила; ты здесь недавно и плохо знаешь меня. Я доброжелательна, никому не желаю зла и меньше всего — тебе. Ты вообще еще ребенок. Что касается неверных, то и я слышала: у них одна жена, к тому же с открытым лицом.

— А! — вскричали жены хором.

— Видимо, для восточных людей женщина с открытым лицом — все равно что мужчина с открытым задом, — мрачно сказал Шиншилла.

— Второе, может, даже предпочтительнее, — сказал Леснин.

— Это, как и все остальное, дело вкуса, — сказал Хозяин.

— Задницы везде одинаковы, — возразила я, — зато на всех широтах есть настолько непристойные хари лиц обоего пола, что лучше бы их прикрывать.

— И это говорит молодая девушка! — сказал Николай Николаевич. — Лена, фи. Хотя сказанное вами святая правда.

— Пообсуждав степень развратности жен неверных, — продолжал Сандро, — невидимые для Ганса женщины перешли к проблемам одежды.

— Однажды, — таинственно произнесла доселе молчавшая довольно-таки приятным контральто, — я видела картинку, принесенную властелину нашему неким сина; мало того, что на ней изображены были люди…

— О! — вскричали жены хором в справедливом негодовании.

— …среди людей находились совсем обнаженные женщины, а у одетых женщин такие платья, что плечи и груди выставлялись на обозрение окружающих.

Пауза, полная ужаса, была ответом на эти слова.

— Я не хочу даже слышать про такое! — вскричала, судя по голосу, Хинд. — Немедленно прекрати описывать непристойные картины, Джиннан! Достаточно непристойностей, нарисованных на стенах в бане.

При этом Хинд швырнула об пол нечто мягкое, подушечку, вышивку либо покрывало; предмет бесшумно шлепнулся возле места заключения Ганса; почуяв легкую волну пыли, тот чихнул. И наступила тишина.

— Ты слышала, Талиджа?

— Да, — пролепетала Талиджа.

— А ты, Джиннан?

— Да, — прошептала Джиннан.

— А ты, Тамам?

— И я слышала, — сказала Тамам.

— Откуда шел этот звук?

— Из сундука, Хинд, — сказала Талиджа.

— У нас в сундуке вор, — сказала Джиннан.

— Давайте откроем сундук, — предложила Тамам.

— Сначала закроем дверь, — сказала Хинд, — потому что, если там мужчина, мы опозорены, и нас побьют камнями как распутниц.

Дверь закрыли, и легкие шажки просеменили к сундуку, и легкая шафраново-золотистая, окрашенная хной ручка в серебряных и бирюзовых кольцах открыла крышку. Ганс распрямился и сделал вдох. Вопль отчаяния они прервали, закусив рукава шелковых одежд.

— Что ты натворила, Тамам! — вскричала Хинд. — Он видел наши лица! Ты обесчестил нас, сина! Мы все погибли, и ты в том числе, нас забьют камнями насмерть.

Отвернувшись к стене, Ганс уверял их, что после сундучной темноты он совершенно ослеп от солнечного света и не успел их разглядеть, и что он будет стоять к ним спиной, пока они не наденут покрывала, и что у него есть на Севере жена, одна, как ему положено по обряду, другой ему не надо, и что он вовсе не собирался их бесчестить.

— Зачем же ты обманом пробрался в харим? — сурово спросила Хинд.

"В гарем", — догадался Ганс.

— Я не пробирался, — сказал он.

— Как же ты оказался в сундуке? — полюбопытствовала Джиннан.

— Колдовство, должно быть, — отвечал Ганс, — я уснул на крыше дома одного музыканта, а проснулся в сундуке. Колдовство преследует меня, о почтенные женщины; сперва ковер, теперь сундук.

Они совершенно успокоились, услышав такое объяснение.

— А ты не вор? — поинтересовалась Талиджа.

— Вор должен быть из Эль-Аггада или из Багдада, а я из Северной Пальмиры.

— А как зовут твою жену? — пропела Тамам.

Они уже укрылись покрывалами, но Ганс прекрасно узнавал их по голосам.

— Анхен! — сказал он.

— Я тебе верю, — сказала Хинд, — ты любишь свою жену, это заметно.

Раздался стук в дверь, и мужской голос вскричал:

— О чем вы там сплетничаете за закрытой дверью?