– Бабуль! Живот ноет, – капризно захныкала Ольга, подгибая ноги. Бабка Феня любила свою ленивую и продуманную внучку до беспамятства, так что не сдаст её никогда, ни за какие коврижки. Может, и удастся еще с её колдовской помощью ритуал сделать. На болезнь этой маленькой суке.

– Так ты не о мужиках думай, а о детях, – старая засранка, ничего от неё не скроешь, временами Ольга даже побаивалась эту грузную, седую, хитрожопую ведьму. Хотя вряд ли та мысли читает, скорее просто догадывается, потому, как с младенчества воспитывала. Да и КАК можно мысли читать? Их вон сколько разных в голове крутится! Разве все прочитаешь? – Сейчас отпустит.

– Бабуль, ну сделай, пожалуйста! Ну маленькое проклятье. Малюсенькое! Хоть сглаз какой? Ты же можешь?

– Я на неделе в Лесное к подружайке поеду, загляну к твоей разлучнице, – пообещала бабка торжественно.

– Спасибо-спасибо-спасибо! Бабулечка моя-моя!

– Лиса коварная. Нехорошая ты, Ольга.

– Вся в тебя. ВедьмАчка!

Как же он ненавидел свою вечно брюхатую, лживую, неверную, с темными коварными глазами, которые когда-то свели его с протоптанной, веселой и разбитной, холостяцкой дорожки в тухлое семейное стойло, проклятую жену.

Ольга. Все демоны ада воплотились в этой бесявой и скандальной, грязной на язык и слабой на передок, жадной до всякого изврата и практикующей обильное чревоугодие, темноволосой женщине.

Да, если б он ТАК жрал, он бы уже в дверь не пролазил, а эта, кроме пуза, конечно, все-такая же худощавая, как тогда, в свои шестнадцать, когда он впервые ее увидел! То ли глисты, то ли обмен веществ, то ли бабкино наследие, богу противное и людям отвратительное. Хотя старая, пугающая его страшными предсказаниями, бабка Феня всё-таки раздобрела на старости лет.

Ты, говорит, Миша, жену бы не обижал. Жена у тебя баба смелая, может и отрезать чего. Отрезать! Стерва! Слыхали такое? Как вам заявленьице? Откровенная, прямая и наглая угроза. Суки две. Как же он их боится! Хотел, было, Ольгу-паскуду за волосы оттаскать, за то, что в коровнике с Валеркой тискалась (видеть не видел, но люди донесли), так рука отказала в самый неподходящий момент. Плетью повисла, как заколдованная, а в больнице сказали – неврит лучевого нерва. Ага. Куда б там. Неврит. Неврит имени Феньки, гореть ей в аду, колдовке поганой!

То ли дело Женька! От неё грозой майской пахнет и мятой, карамелью и пряниками, и ещё чем-то бесконечно вкусным, безалаберно счастливым, беспредельно ласковым. Весь мир для него в её маленьких, прохладных ладошках. Счастье его милое, нежное. Свободное, как тёплый степной ветер, своевольное, как необъезженная молодая кобылка. Же-е-нь-ка-а…

А ЭТИ, подруги Ольгины гнилые, поехали счастье его ломать. А он, как связанный, и ничем девочке своей не поможет. ЭТА брюхатая. Страдалица святая. А он урода кусок, морального. А все их с Ольгой дети почему-то на Валерку похожи, до смешного. Но Мишка-то все равно их любит. Особенно Степку. Который хромает. Он единственный в отца пошёл (ну, в свидетельстве о рождении Мишка отцом записан), глазами особенно. Бросит Мишка Ольгу, как родит она, скорей бы уж. Заберёт и Степку, и Женьку, увезёт их далеко-далеко, чтоб никакая сраная магия не обнаружила, и заживут они втроём. Дружно-дружно! Давно надо было тикать из омута дурного! Как же всё-таки хорошо, что маленькая, быстроногая Женя на его пути встретилась!

Решено. Больше никогда. Никогда ОН не войдет в двери ее хаты… Хм. Да он и не входит. Кто ж его пустит? Женькина мать мужика чужого ни за что в доме не приветит, без жены-то. Получается, не подходит формулировка. Думать надо.

Женька задумчиво почесала затылок. Русые волосы неаккуратно распушились. Уже битый час она пыталась решить пример по тригонометрии, но мысли все равно возвращались к бесстыжему предателю Лялину.

Правильно учителя говорят, что нужно что-то одно выбирать: либо учебу, либо любовные свидания. Только кто их слушает, учителей-то? Не хватало еще экзамены завалить! А ей позарез надо в город поступить, в высшее учебное, кровь из носу, слёзы из глаз! Оставаться в дыре этой у неё никакой возможности не осталось. Тем более после грязной и кровавой истории с Лялиными. Оскандалились на всю округу по полной. И мать с ней теперь не разговаривает, добрая и понятливая мама от бессовестной дочери отвернулась. И правильно. Так Женьке и надо. Тварь она поганая. У детей отца чуть не увела. Все ей хиханьки, да…

В окошко тихонько поскреблись. Кого чёрт принес, на ночь глядя? Бедная Женька даже в клуб перестала ходить, так боялась расплаты. И как ей теперь жизнь жить? Да никак. Она выключила свет и заглянула за занавеску. Ленка стояла под окном и отчаянно махала руками, напоминая ветряную мельницу. Вот и пойми её, дурынду: то ли выходить, то ли прятаться? Машет так, что непонятно. Женька пожала плечами. Выйдет, что с ней сделается.

– А в дверь постучать? – недовольно напала она на терпеливо поджидавшую, с какого-то ляду оробевшую подругу, когда, нарочно не торопясь, накинула тёплый плед на плечи, и вышла, наконец, за порог. Чем-то или кем-то напуганная Ленка выглядывала из-за угла, по-воровски озираясь.

– Собирайся, пойдём, – без лишних предисловий, скомандовала припозднившаяся гостья и шустро засеменила к раскрытой настежь калитке, манерно двигая тазом.

– Куда? – попыталась возразить не в меру загадочной подельнице озадаченная Женька, но та уже скрылась где-то в темноте, по другую сторону забора.

Ночь стояла тёмная и безветренная, хмурая и основательная. Было свежо, но не сказать, что холодно. Пахло сыростью, но без дождя. Женьке нравились такие ночи. Грустные и тихие. Когда понимаешь, что всё – не навсегда. Она вздохнула. Пахло цветущей черешней. И Лялин – не навсегда. И она, Женька, тоже не навсегда… Девушка неохотно вернулась в дом.