Суетливая собачонка выбежала за мной на крыльцо, полагая, что иначе мне будет одиноко. Я рявкнула, чтобы она отстала, и она озадаченно опустила свою маленькую задницу на газон.

Я бросилась к началу тропы, ведущей в наш лес, уговаривая себя дышать глубже. Отец серьезно болен. Альцгеймера врагу не пожелаешь. Мы не виделись почти год. В его спутанном сознании то и дело проскакивают эпизоды из прошлого. Он сам не понимает, что говорит.

Увы, эти умные доводы не особенно помогали: я чувствовала, что земля уходит из-под ног, и я скольжу, скольжу вниз по отвесной скале, и ничто не может задержать моего падения в зияющую, прожорливую бездну.

Уже почти стемнело. Вечеринка набирала обороты, теперь до меня долетали голоса, смех и звон бокалов. Уинн наверняка спустился к гостям, немного разрядил обстановку, и пришедшие как бы получили официальное разрешение выдохнуть и начать веселиться.

Как же я ненавидела всех этих лизоблюдов! Как презирала. Будь здесь мой психотерапевт, он наверняка сказал бы, что вот поэтому-то и надо туда вернуться, войти в дом. Но я не могла себя заставить. Отцовские слова отдавались в мозгу: «Тридцать – сучий возраст. Будь ее мать здесь…»

«Вот бы она была здесь», – пробормотала я, сбрасывая проклятые сапоги.

Я пошла по извилистой тропе вглубь густого хвойного леса, направляясь в то единственное безопасное место, способное защитить меня, скрыть от сочувственных взглядов и осуждения. От моего собственного страха. Туда я всегда убегала в детстве, когда накрывало одиночество. Там я всегда чувствовала присутствие мамы. На поляну.

Добравшись до маленького круглого островка, покрытого пружинящим бархатным мхом и прелыми листьями, я остановилась, жадно вдыхая неподвижный влажный воздух. Таинственное место! Из чащи леса пахло цветами – магнолией и жимолостью. Вот что меня всегда цепляло. Этот особенный запах. Мамин.

Я закрыла глаза, и мама встала передо мной как живая: ниспадающая на спину грива темных вьющихся волос, кошачий разрез глаз, безупречная кожа цвета сливок. Она стояла на коленях. Золотистое платье искрилось в лунном свете, придавая ей сходство с существом иного мира, сверкающей богиней. Она всегда была в этом платье, когда я закрывала глаза.

Я опустилась на мох, легла на спину, сложив руки под головой, и вздохнула, укутанная в тишину и сгущающийся мрак. Постаралась успокоить воображение, чтобы вызвать образ мамы в какой-нибудь другой обстановке. В обычный день, скажем в рождественское утро, или в летние выходные на пляже. Но перед лицом вставало все то же: она на коленях в этом проклятом золотом платье посреди поляны. Трясется и завывает, как сумасшедшая.

– С тобой все в порядке?

Я вскочила и посмотрела на тропинку. Тень, кто-то высокий заслонил свет, доходивший сюда от дома.

– Это Джей, – представилась тень.

Я снова села. Он приблизился на пару шагов, и я смогла наконец рассмотреть его как следует: густые волосы медового цвета, воротник голубой рубашки расстегнут. Я отвела взгляд.

Он уселся рядом и дружески толкнул меня плечом. Я небрежно толкнула его в ответ, однако сердце мое мучительно сжалось. Он протянул цветок бугенвиллеи, который сорвал где-то по дороге. Я взяла его, мысленно умоляя Джея ничего не говорить. Хотя бы до тех пор, пока я не успокою свое сердце. Но если он и получил мои телепатические сигналы, то предпочел их проигнорировать.

– Мне очень жаль, что так вышло с твоим отцом.

Я чувствовала, как пахнет его шампунь, его одеколон, его дыхание. Господи, я словно обоняла его душу. Зачем он сел так близко…

– Спасибо, – выдавила я наконец. Я выглядела нелепо. Как малое дитя. Тебе почти тридцать, Алтея, тридцать!

– Тяжко тебе пришлось, надо полагать.

– Ага. – Я закашлялась. – Да уж.

– Может, пойдем… – Он запнулся. – Перекусим?

Я судорожно сжала мох пальцами ног, замерла, догадавшись: что он только что оборвал себя, чтобы не сказать «выпьем», и послала ему еще одно телепатическое сообщение. Спасибо. Значит, разговоры о клинике дошли и до него.

– Да что-то есть не хочется.

– Мне тоже. Просто я подумал, ты хочешь сменить обстановку и поговорить.

Впервые я позволила взгляду задержаться на нем. И растерялась – так странно смотреть на мальчика, с которым вместе росла; он жил ниже по течению и был моим лучшим другом, а теперь стал мужчиной. Он выглядел по-прежнему, но в то же время иначе. Лицо загрубело, но стало выразительнее. На висках появились седые нити, но тело было по-прежнему подтянутым. Казалось, за эти годы он вполне освоился со своим долговязым телом, заполнил его собой. И прекрасно себя в нем чувствовал. В отличие от меня.

Я слышала, он вроде бы женился. Ну и что – почему бы ему не поговорить со старым другом, даже если он женат? Какая мне разница?

Никакой. Он поднял брови, и мои нервы снова затрепетали. Как мне с ним разговаривать? Что тут скажешь, после всего, что случилось, после того, чему он был свидетелем сегодня?

– В принципе можно и поесть, – набралась я смелости, надеясь на вознаграждение. Может, Джей нашел меня неспроста. Мысль была неубедительная, я понимала, что путаю красивые плечи и искренность. Ну и пусть. Могло быть и хуже.