– К генерал-губернатору. Пусть сам разбирает и смотрит.

И толпа идет с мертвым человеком на телеге впереди в оглушительном шуме от криков, от звона разбиваемых стекол, мебели, под вопли попадающихся евреев,- их гонят, бьют, пока не исчезают они под ногами толпы.

И опять крики из боковой улицы:

– Сюда, сюда!

На углу Пушкинской разбивают синагогу. Толпа и телега поворачивают к синагоге.

Подъезжает генерал-губернатор.

Он сидит в коляске; маленький, худой старик в мундире, в орденах и кричит толпе:

– Смирно!

Хохот, крики "ура".

Появляется военный оркестр.

– Что-нибудь веселое!

И оркестр начинает какой-то веселый марш.

– Ура! Ура!

Хохот, крики, энергичнее летят камни в синагогу. Все стекла выбиты, ломают двери.

– Ура!

– Смирно!

Но камни уже летят в коляску.

– Пошел!.

Коляска мчится, за ней телега с мертвым, сзади вся толпа с гиком и воплями:

– Стой! Стой!

– Держи, держи! А-ту!

– Го-го-го!

На углу стоим мы, кучка гимназистов.

Только что разгромили бакалейную лавку. Веселые добродушные парни подмигивают нам.

– Эх, милый барин,- обращается к одному из нас молодой верзила,-дай-ка папироску?

– - И сам бы рад покурить, да нет. .

– Ах, барин бедный, курить нечего. Ребята, у кого табак?

– Вот табак,- показывает кто-то из толпы иа запертую табачную лавочку.

– А может, лавка русского?

– А не все тебе равно - русский жид или жидовский жид?

– Барин, прикажи' - иодмывающе обращается верзила к желавшему покурить.

И тот ... весело машет рукой.

С диким воплем восторга бросается толпа, и через несколько минут десятки рук протягиваются к нам с папнросами.

Лица радостные, умильные, блаженные.

Мы, смущенные, берем по папироске и улыбаемся этой толпе, а она ревет:

– Берите больше, все берите. На дом вам снесем. Ура!

– Христос воскресе! И мы целуемся с ними.

– Ребята, водки!

А мы, растерянные, смущенные, торопимся незаметно стушеваться, исчезнуть.

Второй день.

Где-то идут войска.

Какой-то еврей шмыгнул к нам во двор...

Надо спрятать, но что скажет кухарка?

Долго ее убеждают, и, наконец, она раздраженно говорит:

– Ну, отстаньте от меня! Прячьте, коли охота с жидом возиться - меня и себя под топор подводить.

И высокий дрожащий еврей, молодой, худой, поднимается по узкой лестнице на чердак, а кухарка испуганно оглядывает двор: нет ли свидетелей. И грозит ему кулаком:

– - У, дрянь, не стоишь, чтоб пропадать из-за тебя!

И, довольные, мы опять уходим в город.

Там, на кладбище человек сорок опившихся.

Маленький белый домик, мертвецкая - уютно выглядит из зелени, кругом памятники, кресты, могилы,- тишина и покой.

Громадная толпа, как мертвая.

Мы протискиваемся и стоим над трупами. Окна открыты, но запах тяжелый от этих на полу плотно друг около друга лежащих синих, вздутых страшных фигур в оборванных, истасканных костюмах, по которым, как по печатным строчкам, читаешь историю их ужасного прозябания на земле вплоть до последнего мгновения, когда в каком-то угаре почуялся вдруг им выход,,. И они все лежат - это зеркало, это страшное отражение окружающей жизни.

Какая-то баба вздыхает:

– Вот и пасха: из жидов пух, а из русских дух...

Пришли войска. Сухой барабанный треск несется по пустым улицам.

Ловят, тут же на улице раскладывают и секут.

Множество слухов. Высекли даму. Высекли унтер-офицера с георгиевским крестом. Схватили графа С., но он распахнул пальто и показал свой форменный фрак со звездой.

Общество возмущено.

Одному офицеру в доме моего товарища в моем присутствии показали на дверь.

Он вышел на улицу и крикнул:

– Только попадитесь мне: всех перепорю!

Ловят облавами. Неожиданно с двух противоположных концов появляются из боковых улиц войска, сходятся и всех попавших в эту мышеловку подвергают допросу и суду.

Тут же расставляются скамьи, появляются розги.

Преображенская улица в средней своей части сплошь почти была заселена евреями.

Я шел к товарищу, когда вдруг из двух боковых улиц с барабанным треском появились солдаты.

Я и все со мной метнулнсь, как рыбы, почувствовавшие сеть.