– Вы что, моё дело вообще не открывали? Русский я, со всех сторон.

– Разговариваешь больно уж хорошо. Неожиданно… Я думал, акцент будет.

– Когда в три-четыре года на улице болтаешься месяцами, как все, и заняться тебе больше нечем – акценту взяться неоткуда.

– Хм, да. Фоминых же… Так почему аттестовываться не стал?

– Вашими словами: вазири мне, как вам – русский. Как родной, то есть. Не стал на деньги переводить, да и ехать к соседям за подтверждением надо было. Как оказалось.

– А у вас самих аттестации что, не было по пашто разве?

– По пашто была, а по самому диалекту – нет. Один язык же считается, если формально. Отец тогда только умер, для меня принципиально было. А мужик в секторе попался, как вы – такой весь из себя литературный и кандагарский.

– Хм…

– Зло взяло. Извините, если что не то сказал.

Аттестоваться по вазирвола я в своё время действительно не стал вовсе не из прагматичных соображений, а исключительно в память об отце. Несмотря на солидную (по моим меркам) доплату.

Такой вот парадокс.

Но рассказывать об этом точно никому не хотел, тем более мужику, которого вижу первый раз в жизни.

Глава 2

– Я вернусь? – спрашиваю его напрямую по пути в аэропорт, откуда мы вылетаем в Кабул самым обычным рейсом первой авиакомпании страны.

– А есть сомнения?! – он вроде мягко стелет, но после такого очень часто бывает жёстко спать.

По мне, только в двух случаях они могут взять со стороны вообще незнакомого человека. Ибо это как в незнакомую машину перед ответственной гонкой усесться.

Первый вариант – если им требуется что-то шапошное, где действительно нужен лишь формальный набор качеств и знаний. Когда особых требований к личности нет в принципе – какая-нибудь механическая работа.

А вот второй…

Правды, как оказалось, никто заранее не говорит. Введение меня в курс уже там, в будущем, строго после прибытия, тоже на многое намекает.

– Вопрос снят. – По его глазам вижу, что нормального ответа не будет.

До самого взлёта мы не говорим друг другу ни слова.

* * *

– Я думал, будет жарко.

Кабул встречает семнадцатью градусами по Цельсию, что даже меньше, чем сейчас в моём родном городе. Хотя он не на одну тысячу километров севернее.

– Ночью вообще плюс восемь, – замечает «дядя», после чего долго и радостно обнимается с каким-то подскочившим к нам местным.

На меня они внимания не обращают.

Мы садимся в машину – растопырившуюся антеннами во все стороны тойоту-пикник, после чего встречающий очень долго сражается с пробками по пути к одной из междугородних трасс.

_______

– Волноваться не о чем, – здешний товарищ километров через тридцать после Кабула наконец обращается ко мне, по-своему истолковав моё молчание. – Машина оборудована глушилками. Если будем проезжать мимо мины, радиосигнал на подрыв у той не сработает – у нас небедная компания и очень хорошая техника. Более девяноста процентов гарантии.

– Суровый у вас быт, – отвечаю из вежливости, старательно скрывая истинные чувства в свете услышанного.

– Бывает, – абориген возвращает свой взгляд на дорогу. – Подрываются обычно или нищета, у кого денег нет на глушилку, или на кого конкретный заказ. Там уже могут быть разные варианты.

– А на нас заказа нет? – спрашиваю местного.

– Да не должно бы, – задумывается он. – Аккуратно балансируем. Стараюсь ни с кем не ссориться.

– С другой стороны, в рамадан тоже должно быть тише, чем обычно, – недовольно замечает «дядя», развалившись на заднем сидении и попивая местную поддельную колу из бутылки, предложенной водителем. – Священный месяц чтут все. Здесь тебе не Европа.

Именно эти его слова мне и вспомнились через пару часов, когда вначале прямо перед глазами в салоне расцвело ещё одно солнце, а потом машину подбросил удар снизу.

А затем и вовсе наступила полная темнота.

* * *

Где-то совсем в другом месте и времени.

Сотрудник службы контроля внутренней миграции в наряде по проверке документов откровенно скучал.

С одной стороны, работа была не бей лежачего, плюс не без личного интереса (хотя и не на этой тумбочке, конечно; здесь – так, регулярное бесплатное обязалово).

С другой стороны, любое хлебное место требует жертв. В его случайно такой жертвой была скука.