Сарвилл не стал дослушивать королевскую речь, ибо из года в год в ней менялись исключительно интонация и тембр голоса глашатая. Он поправил темно-синюю маску медведя и пошел дальше.

На пути к замку Шаарвиль его ждал Церемониальный квартал. Квартал, напичканный храмами Касандры, монастырями, в которых прислуживали Богине и бездомными, которых не смел выгнать отсюда даже король. Архитектура зданий была донельзя разная, каждый храм языческих Богов, которым поклонялись несколько столетий назад был просто реконструирован для веры в одну Богиню — появились росписи на стенах, скульптуры прежних Богов были разрушены и на их месте воздвигли статуи Касандры, а колокола с выгравированными образами старых Богов заменены на новые, без гравировки — мало ли что произойдет в будущем…

Все церемонии, исходя из названия квартала, проходили здесь — коронация монархов, их проводы в загробный мир, церемонии Урожая, Тепла и Света. Склеп королевской семьи также находился под одним из храмов глубоко под землей. Склеп этот был построен задолго до появления в Дастгарде людей гномами-строителями и покоил в своих стенах представителей расы гномов. Никто не знал, имели ли упокоенные бородачи какие-либо титулы среди своего народа или их хоронили по другому принципу, но в любом случае все это стало неважно, когда пришли Первые Люди. Все мумии были сожжены по приказу первого человеческого короля, а их саркофаги заменили новыми — на которые плиты с изображением членов королевской семьи делали еще при жизни властителей.

Вот и сегодня на широкой улице Церемониального квартала собирались послушники монастырей Касандры, дабы совершить шествие по городу в честь великого праздника. Вместо масок их лица были покрыты слоем белой краски, а глазницы были окрашены в красный цвет. Одинаково короткие под корень стрижки и светло-зеленые рясы послушников создавали ощущение, будто один и тот же человек каким-то чудным образом сумел создать целый отряд таких же, как он.

«Готовятся к шествию… Чудно. Выдумали себе мнимую цель и преследуют ее. Отдать свою жизнь поклонению и прославлению Богини… Хм. Ради чего? Чтобы после смерти она приняла их души в свой плодородный и солнечный сад? А что с другими, кто не посвятил каждую минуту Ей? Неужели она непременно предаст их бездне? Как же! Кто тогда будет ухаживать за ее виноградниками и очищать от сорняка Её бескрайние сады? Как же все-таки везет некоторым. Кого-то цель выбирает сама, а кто-то извечно ищет ее, всякий раз принимая иллюзию за реальность…»

Страннику казалось, что он бредет уже целую вечность. Пробежать мимолетом от городских ворот Последний Гарнизон, Небесную аллею, Штормплац, Церемониальный квартал и по Солнечной аллее напрямик к замку Шаарвиль было бы слишком подозрительно в единственный день, когда люди никуда не торопятся и слоняются туда-сюда, за исключением, конечно, главного действа до которого оставалось еще добрых десять или около того часов. Ждать главного события дня не было возможности — в планах медведя было выбраться из замка в этот час суматохи, затеряться среди многочисленных групп, бросившихся на охоту за петухами и поэтому он всячески коротал время на пути к замку постоянно погружаясь в собственные мысли и неторопливо переходя от одной части города к другой. Вот и сейчас он решил, что у него достаточно времени, чтобы зайти в один из множества возвышающихся над городом храмов Касандры.

Храм был пуст — ни души. Постоянные прихожане сегодня отдавали дань какому-то другому Богу, но не Касандре. Скамейки, расположенные по разным сторонам маленького, но уютного зала были из темного дерева — скорее вырезанные из эбена, нежели дуба. По центру, как и полагается стоял алтарь, усеянный кубками на перевес с учением Касандры — увесистая книга, прицепленная к алтарю. За алтарем, размером во всю стену до потолка, в виде мозаики была изображена та самая Касандра, которой последние несколько веков все от мала до велика в южной части севера Неймерии отдавали почести — нагая дева с ниспадающими до самых бедер волосами своими большими синими глазами, казалось, смотрела на каждого вошедшего в храм, а ее поза представляла собой позу благородной дамы, кружащейся в вальсе, но вместо партнера в ее изящной руке висела гроздь винограда.

«Тихо, — Сарвилл присел на одну из скамеек, не близко к алтарю, но и не у самого выхода. Посередине. — Так тихо бывает перед бурей — так говорит матушка. Не могу представить, что пришлось вам перенести, но скоро все закончится. Обещаю. Один рывок и я увезу вас подальше из этого города, от этого обезумевшего короля. Подальше от места, где вам пришлось наяву побывать в пекле…»

— Неприятности? — спокойный хриплый голос прозвучал из-за спины странника. Сарвилл обернулся. Еле волоча ноги, по проходу шагал монах. Белое лицо, красные глаза, светло-зеленая ряса — все как надо, но от остальных его отличала пышная седая копна на подбородке.

— Я не прихожанин. — отрезал медведь, давая понять, что непричастен к вере и тем более не склонен к разговорам о ней.

— Знаю, — монах сел на первый ряд, но продолжал разговор, будто бы разговаривает не с гостем, а с изображением Богини на стене.

Сарвилл уже собрался уходить — скамья неприятно скрипнула о каменный пол, но монах остановил его.

— Не торопись, я не нарушу твоего покоя, — спокойным голосом произнес старик. Сарвилл сел обратно, не понимая почему — не в одиночестве ему сразу стало по себе. — Неприятности преследуют нас изо дня в день, из года в год, из жизни в жизнь, — Монах продолжал рассуждать как бы сам с собой. — Решил одну неприятность, последовала вторая, решил ее — третья и так далее. В чем смысл бесконечных трудностей? Смысл становиться сильнее, мужественнее, опытнее. Но для чего? Вот в чем настоящая загадка. Смысл есть во всем, даже в том, чтобы посещать нужник каждый день…

Старик откашлялся. Сарвилл молчал.

— Неприятности всегда проходят. Другое дело, что не всегда так, как этого желаем мы. Сироты раньше часто ошивались вокруг — дети из приюта и бедных семей. Помню мальчишку… Часто забегал сюда, чтобы попросить милостыню и полазить по карманам. — Монах еле слышно усмехнулся. — Воровал и попрошайничал он не от хорошей жизни — больная мать, да и самому что-то есть надо было. И вот однажды один из прихожан поймал его за руку и сжал кисть так, что кости захрустели. Пригрозил позвать стражу. Другие дети начали бы канючить, хныкать, умолять, отпираться, пытаться вырваться… А этот, хоть бы что! Стоит себе на месте, хлопает зенками. Что с ним не так, подумали остальные? А все с ним в порядке. Просто он делал, что мог, а что будет — не решал. Умный был мальчонка. Малой, а знал, что загадывать — лишь груз разочарования на плечи вешать. Что с ним сталось…