– Это солдат...

За дверью раздался ликующий хохот.

– Выпусти!
– громко попросил Гомозов.

– Что?
– раздался голос солдата.

– Выпусти, мол...

– Утром выпустим, - сказал солдат и пошел прочь.

– Дежурство у меня, черт!
– сердито и умоляюще крикнул Гомозов.

– Я подежурю... сиди, знай!..

И солдат ушел.

– Ах, собака!
– с тоской прошептал стрелочник.
– Погоди... запирать меня все-таки ты не можешь... Есть начальник... что ты ему скажешь? Он спросит - где Гомозов - а? Вот ты и отвечай ему тогда...

– Да это, поди-ка, начальник сам и велел ему, - тихо и безнадежно сказала Арина.

– Начальник?
– испуганно переспросил Гомозов.
– Зачем же это ему?
– И, помолчав, он крикнул ей: - Врешь ты!

Она ответила тяжелым вздохом.

– Что же это будет?
– спросил стрелочник, усаживаясь на кадку около двери.
– Срам-то мне какой! А все ты, уродина чертова, все ты это... у-у!

Сжав кулак, он погрозил в сторону, откуда доносился звук ее дыхания. Она же молчала.

Сырая тьма окружала их, - тьма, пропитанная запахом кислой капусты, плесени и еще чего-то острого, щекотавшего нос. В дверь сквозь щели пробивались ленты лунного света. За дверьми грохотал товарный поезд, уходивший со станции.

– Что молчишь, кикимора?
– заговорил Гомозов со злобой и презрением. Как теперь я буду? Наделала делов и молчишь? Думай, черт, что будем делать? Куда от сраму мне деваться? Ах ты, господи! На что я связался с этакой!..

– Я прощения попрошу, - тихо объявила Арина.

– Ну?

– Может, простят...

– Да мне что из того? Ну, простят тебя, ну? Ведь срам-то на мне останется или нет? Надо мной смеяться-то будут?

Помолчав, он снова начинал укорять и ругать ее. А время шло жестоко медленно. Наконец женщина с дрожью в голосе попросила его:

– Прости ты меня, Тимофей Петрович!

– Колом бы тебя по башке простить!
– зарычал он.

И опять наступило молчание, угрюмое, подавляющее, полное тупой боли для двух людей, заключенных во тьме.

– Господи! хоть бы светало скорее, - тоскливо взмолилась Арина.

– Молчи ты... я те вот засвечу!
– пригрозил ей Гомозов и снова начал бросать в нее тяжелыми укорами. Потом наступила пытка тишиной и молчанием. А жестокость времени все увеличивалась с приближением рассвета, точно каждая минута медлила исчезнуть, наслаждаясь смешным положением этих людей.

Гомозов задремал наконец и проснулся от крика петуха, раздававшегося рядом с погребом.

– Эй, ты... ведьма! Спишь?
– глухо спросил он.

– Нет, - тяжелым вздохом ответила Арина.

– А то бы заснула!
– с иронией предложил стрелочник.
– Эх ты...

– Тимофей Петрович, - почти взвизгнув, воскликнула Арина, - не сердись ты на меня! Пожалей ты меня! Христом богом прошу - пожалей! Одна ведь я, одна-то одинешенька! И ты мне... родной ты мой - ведь ты мне...

– Не вой - не смеши людей-то!
– строго остановил Гомозов истерический шепот женщины, несколько смягчавший его.
– Молчи уж... коли бог убил...

И снова они молча ждали каждой следующей минуты. Но минуты шли, не принося им ничего. Вот наконец в щелях двери сверкнули лучи солнца и блестящими нитями прорезали тьму на погребе. Вскоре около погреба раздались шаги. Кто-то подошел к двери, постоял и удалился.

– М-мучители!
– замычал Гомозов и плюнул. Снова ожидание, молчаливое и напряженное.

– Господи!.. помилуй...
– прошептала Арина.

Как будто тихо подкрадываются к погребу... Гремит замок, и раздается строгий голос начальника:

– Гомозов! Бери Арину за руку и выходи - ну, живо!..

– Иди ты!
– вполголоса сказал Гомозов. Арина подошла и, опустив голову, стала рядом с ним.

Дверь отворилась, перед ней стоял начальник станции. Он кланялся и говорил:

– С законным браком поздравляю! Пожалуйте! Музыка - играй!

Гомозов шагнул через порог и остановился, оглушенный взрывом нелепого шума. За дверью стояли Лука, Ягодка и Николай Петрович.

Лука бил кулаком по ведру и козлиным тенором орал что-то; солдат играл на своем рожке, а Николай Петрович махал в воздухе рукой и, надув щеки, делал губами, как труба:

– Пум! Пум! Пум-пум-пум!

Ведро дребезжало, рожок выл и ревел. Матвей Егорович хохотал, взявшись за бока. Хохотал и его помощник при виде Гомозова, растерянно стоявшего перед ними, с серым лицом и сконфуженной улыбкой на дрожащих губах. За ним неподвижно, точно каменная, стояла Арина, опустив голову низко на грудь.