Выстрелы бьют почти непрерывно. Поезд убавляет ход. Над бортами платформы взблескивают огоньки – свист пуль, "царапая" нервы, напоминает, в какую тоску он вверг меня, когда я его услышал впервые.

С платформы ударил и пулемёт. Второй строчит с тендера паровоза.

Я скорчился в ячейке, меня сжимает противное ноющее чувство: если пуля ударит в снег передо мной, она косо прошьёт снежную подушку – и мне в грудь! Лежи я просто на голой земле, я не казался бы себе таким незащищённым.

Поезд остановился; паровоз пыхнул паром, потянул назад. Пули посвистывают близко над головой, вокруг. То и дело тыкаюсь носом в снег, но заставляю себя целиться, спускать курок. Обойма израсходована – я спрятался в моей яме с головой, перезарядил винтовку.

– Сани! – кричит Билетов.

Перед нами, шагах в пятистах, развернулись сани. Обе лошади упали в снег, бьются. Позади саней чернеют две лежащие фигурки, три других медленно убегают, увязая в снегу. Дальше четверо саней, успев развернуться, уходят колея в колею. Значит, наши били не только по паровозу, всыпали и этим. Прицеливаюсь, стреляю в беглецов.

Вдруг отходящий поезд остановился, раздвинулись двери теплушек, из них посыпались фигурки. Вытягиваются в цепочку по белой целине.

– А где знамёна? Хо-хо-хо! – Вячка захлёбывается неестественным смехом.

– Перестань обезьянничать! – неожиданно рассвирепел Джек Потрошитель.

Сидим в ямках в снегу. Передо мной поверх насыпанной снежной горки – грядка выкопанной земли. Грядка в полтора аршина длиной, ладони в три в высоту и немного больше – в ширину. Пуля стукнула в неё на уровне моего лица: потеряв силу, упала на дно ячейки. "Ага! – успокаиваю себя. – Раз было так близко, в меня уже не попадут!"

До цепи красных, наверное, меньше версты. Мне кажется – их раза в два больше, чем нас. Неумолимо приближаются.

Состав опять пошёл вперёд: по нам ведут огонь стрелки с платформы и оба пулемёта.

От Паштанова передают команды: то бить по паровозу, по пулемётам, то – по цепи.

– А казаки-то, – кричит справа от меня Осокин, – как здорово могли бы теперь обойти красных! Не успели б и в вагоны уйти.

Он прав. И вовсе не по брюхо снег лошадям. Душат досада, злость.

– Где твои митральезы, Билет? – ору из ямки, съёжась в ней и ненавидя сейчас казаков больше, чем красных. – Брехло-сволочь!

Расходую обойму за обоймой. А цепь красных уже шагах в двухстах. Поезд – впереди, слева – и того ближе. Поднимаю прицельную прорезь на насечку 15… От плотного мучительного свиста пуль тело непроизвольно вздрагивает, вздрагивает. Это невозможно выдержать! А красные наступают перебежками. В нашей цепи взвился жалобный вскрик. Его обрубил сильный уверенный голос Паштанова:

– Они сейчас лягут! Все – огонь по паровозу!

Целюсь в тендер, где пулемёт, потом дважды бью по будке машиниста; и снова – прицел в тендер…

Наша цепь грохочет выстрелами, паровоз сейчас принимает десятки пуль: обшивка паровозной будки – от них не защита. Возможно, красные уже не раз заменили машиниста. Или же стенки будки укреплены.

Ну вот, наконец, состав отползает. Пулемёты смолкли. Скорее всего, ранены или убиты пулемётчики. Цепь противника рассыпалась, красные бегут к поезду, который тащится еле-еле. На ходу запрыгивают в теплушки. Кто-то из наших кричит: "Ура!" В самом деле, какое облегчение, радость. "Пли! пли! Крой!" – продолжаем стрельбу…

Пули реже, но всё ещё свистят над нами: противник ведёт огонь с

платформы уходящего состава. Стреляют и с тормозных площадок.

– К-ха! – Вячка кашлянул, взвизгнул. Вертит головой, выплёвывает что-то. – Пуля в рот попала!

– Трепло! – выкрикиваю я; у меня уже нет злости.

Поезд встал верстах в трёх. Как тихо сделалось вдруг! Оттираем снегом онемевшие носы. Мы насчитали девять оставшихся на равнине фигурок. У нас убиты трое, семеро ранены. Среди них – Паштанов. Сказал, что ранен легко, в руку: кость не задета. Приказывает спешно рыть окопы: противник наверняка получит подкрепление и повторит атаку.

Конский храп сзади, скрип полозьев. Оборачиваюсь. Подъезжают лёгкие санки, запряжённые одной лошадью, ею правит усатый поручик. Встал в санях, с усов свисают сосульки.

– Как я вижу, гимназисты? Кто командуеть? – у офицера южнорусский выговор.

Паштанов вылез из своего окопчика, идёт к саням пригибаясь, согнув раненую руку; кисть спрятана под борт шинели.

– А кто будет честь отдавать? – насмешливо спрашивает поручик.

– Извините, я ранен. – Паштанов назвал себя, просит офицера представиться.