— Не позднее одиннадцати ты должен стоять на остановке «Донецкая», — инструктировал меня Миша, — мы мимо будем проезжать на ПАЗике, подберём тебя. Если опоздаешь, то либо на такси добирайся, либо прогул запишут.

— Ясно, — вздохнул я, — буду стоять на Донецкой, как штык перед травой.

— Может, как лист? — поправил меня начитанный Миша.

— Там видно будет, — не стал спорить я, — а если автобус сломается?

— Значит твоё счастье, — ответил Миша. — Тогда ждешь до полдвенадцатого и спокойно едешь спать домой.

— На чём? — спросил я, — в полдвенадцатого ничего уже не ходит.

— Пешочком прогуляешься — сколько тебе до дома от Донецкой?

— Понял, — угрюмо подтвердил я.

Автобус приехал вовремя, сука такая. А далее начался этот самый ад с Израилем в одном флаконе…

Началось всё с того, что пришла моя очередь становиться на толкатель. Что это за зверь такой, спросите вы? И я, подавив в душе невидимые слёзы, отвечу — агрегат это на рельсах, которые с противоположной стороны от нашего цеха. Да, на границе с формовочным. Ребятишки из этого смежного цеха подбрасывают нам тележки с сырым кирпичом, а задача толкательного работника (я сразу в уме окрестил его пуш-мэном) задвинуть эти тележки в сушилку и протолкнуть на пяток метров вглубь. Для этого пуш-мэн подгоняет толкатель к нужной секции (всего их по 25 в каждой половине, называемой почему-то здесь полублоком) и жмет кнопочку «Пуск». Из толкателя гидравлическим приводом выдвигается штанга, этакий фаллический символ всего кирпичного производства, и проталкивает всю колбасу, содержащуюся в сушилке, на несколько метров дальше. Всё, один цикл закончен, едем к следующему отверстию. И так всю смену.

Работа не сказать, чтобы утомительная, но чертовски нудная и монотонная, а если это в ночную смену происходит, то ещё и спать смертельно хочется. Меня поставили на правый полублок, Мишу на левый, и мы начали производственный процесс.

Это вот современный толкатель, а у нас был весь старый и ржавый

Формовка, как ни странно, работала без остановок — так-то у неё постоянно что-то ломалось, и тогда можно было посидеть и покурить, а тут нет, толкай и толкай эти несчастные телеги. Путь до границы цеха и назад с толкателем на привязи занимал примерно 40–45 минут, таким образом, мы с Мишей встречались в центре зала с частотой раз в школьный урок. До обеда… хотя какой обед ночью-то — до перерыва… я как-то продержался на остатках выпитого перед уходом кофе. Столовая, естественно, закрыта была в это время, так что перекусывали мы чем бог послал. В смысле жёны собрали, ну или матери, у кого жён не было. Я ещё и бутылочку Пепси-колы по дороге прикупил, это один из немногих товаров, которые сейчас свободно лежали в продаже — консервы из морской капусты, турецкий незаваривающийся чай в жёлтеньких упаковках да вот эта сине-белая Пепси… а нет, хлеб ещё.

— Йээх, жисть моя жестянка, — сказал, приступая к приёму пищу, весёлый Витька.

— На болото намекаешь? — спросил его я.

— Ага, — ответил Витёк, — в болоте мы сидим, бойцы, по уши, и как оттуда выбраться, хер его знает.

— Надо сделать миллион кирпичей, — вступил в разговор Роберт, еще один наш молчаливый напарник, — тогда всё будет чики-пуки.

Ну да, как же, невесело усмехнулся я про себя, будет просто пуки, без чики. Но вслух ничего не высказал, ну его. А после обеда по неписанному керамзитовому закону мастер (сегодня это был Сидоров) дал нам поспать примерно час. Миша меня предупредил, что это засада — лучше не спать, а походить туда-сюда, но я не внял его предупреждениям и завалился на лежанку возле печки, подстелив фуфайку под голову.

Вот после того, как Сидоров растолкал нас, оно всё и началось… спать хотелось смертельно, а надо было ходить за толкателем и загонять тележки в сушилку. Хорошо понял жертв тридцать седьмого года — их же там в НКВД тоже бессонницей пытали. Чтобы не свалиться и не уснуть прямо под толкателем, начал сочинять в уме разные стишата про Керамзит и всё окружающее. А когда в очередной раз встретил Мишу в пролёте между двух полублоков, выдал ему сочинённое по мотивам песни Исаковского:

Снова вымерло все до рассвета,

Цех не вздрогнет, не крикнет Ильич (это отчество нашего мастера Сидорова),

Только слышно, как садчики где-то

Одиноко пыряют кирпич (слово «пырять» здесь почему-то употреблялось вместо «класть»).

Миша удивлённо это выслушал, ничего не сказал, но при следующей встрече ответил мне вполне достойной лермонтовской строфой:

Выхожу один я к полублоку,

Ночь тиха, кирпичный след блестит,

Кнопка «Пуск» сияет где-то сбоку

И толкатель с прессом говорит.

Спать как-то резко расхотелось, и я сочинил ещё и переделку, на этот раз маршаковского стиха:

Роберт-Боберт-воробей

Скушал 40 кирпичей,

Съел вагонку и снижатель,

И закинул в рот толкатель,

А потом и говорит

У меня живот болит.

Ну тут Миша ждать нового толкательного цикла не стал и тут же ответил мне словами известной песенки:

В час, когда мне бесконечно одиноко,

Я пойду почищу пару полублоков.

И накаркал — прибежал мастер Сидоров с криками, что в сушилке завал случился, стоп-машина, будем разбираться с этим делом… вы никогда не лазили внутрь кирпичной сушилки? Подозреваю, что нет, а мне вот пришлось. Сушка в ней, для справки, производится не просто горячим воздухом, а горячим воздухом с разными добавками, аргона в частности и ещё чего-то. Всё абсолютно безвредно для здоровья, уверил нас Сидоров и сам первым нырнул в зияющую дыру…

Разобрали мы завал примерно за час, надышался я там всякого и твёрдо для себя решил, что эта неделя для меня последняя на Керамзите. Если райкомовский секретарь ничего не родит, просто свалю отсюда — здоровье дороже.

Утром с большим трудом добрался до своего дивана и, не отвечая на многочисленные вопросы Ирочки, рухнул туда и отрубился.

Флешфорвард-2. 15 августа, где между Слокой и Талси в Латвии

Итак, на часах у нас половина двенадцатого, Витя должен въехать в автобус через… через сорок-пятьдесят минут. Ловить его на неведомых озёрах это не вариант. Во-первых, их здесь явно не одно, которое с рыбой, а во-вторых, он уже сматывает удочки и назад собирается, можно разминуться на грунтовках, которых тут наверняка тоже много. Значит что, с натугой начала соображать моя голова…. а то, Саня-Лётчик, что место встречи, как сказал Владимир Семёныч, изменить нельзя. Это тридцать пятый километр шоссе от Слоки до Талси, да-да, оно самое, где я сейчас еду. Что это за километровый столбик промелькнул справа? Ага, номер тридцать два.