Сжимаю зубы отчаянно. Нихрена я ему не скажу. И он, наверное, не осмелится бить меня прямо тут, но так ли далеко – затащить за угол? И ори не ори – у универа сейчас уже и народу нет. Все кто освободился – уехали. Только Сергиенко и пробежит. А ему – просто похер.

– Где лежит мать? – Вовчик переходит на откровенное шипение. – Я тебя в последний раз спрашиваю, Катя.

– Извините, – от резкого холодного голоса сзади и над нами вздрагиваем мы оба. Даже я, обмирая от страха и предвкушения пиздеца, не смотрела туда, смотрела на злющую рожу мудо-братца.

Ройх стоит в двух шагах от Вовчика, скрестив руки на груди. Глаза леденющие, скальп на лету срезающие.

Господи, а его-то как сюда принесло?

И почему именно его, блин, опять?!

– Слышь, мужик, не лезь не в свое дело, – мирным, но угрожающим голосом советует Вовчик, – это моя сестра. У нас тут семейные вопросы решаются.

Попутно мне сжимает руку – такой четкий намек: “Вякнешь – втрое опиздюлишься”.

Я даже глаз поднять не могу. Как омертвела вся.

– Да мне похер, кто ты там, мальчик, – скучающе комментирует Ройх, – но если ты от неё клешни свои не уберешь, челюсть с асфальта собирать будешь.

Господи, что угодно мог сказать ведь.

Что он мой препод, что вызвал полицию, или что сейчас охрана подойдет.

Почему сказал это?

Да еще и пальцами медленно перебирает. На той руке, которую вчера от Вовкиного кредитора расхерачил.

Пальцы Вовчика с такой злобой стискиваются на моей руке – я почти уверена, что сейчас кость под ними лопнет. А потом он резко сплевывает и шагает в сторону.

– Ебнутые вы тут все какие-то, – роняет напоследок и бочком-бочком протискивается мимо Ройха. Сваливает прочь.

А я…

А у меня подгибаются ноги. И в глазах резко темнеет. Сил моих больше нет. Кончились.

Прихожу в себя от неприятного, аммиачного запаха, ввинчивающегося мне в мозг с настырностью самореза. Противно. Пытаюсь как-то увернуться от этого запаха, но чьи-то безжалостные пальцы пихают пропахший нашатырем тампон. Снова. И снова. И снова.

Особенно раздражающим оказывается неприятный подрагивающий голос, который при более детальном ознакомлении оказывается голосом не кого-нибудь, а Женьки Сергиенко. Нервничающего. И перескакивающего с одного на другое.

– А он точно в полицию не заявит? Мне он сразу не понравился. Я думал, парень Катин, а вы говорите – брат…

– Ну, не папа римский, и слава богу, – голос Ройха над моей головой оказывается эффективнее нашатыря. Ну, точнее – это мне так сперва кажется. Я вздрагиваю, вскакиваю на ноги, а потом меня так резко бросает в жар, что я с трудом не падаю обратно.

– Господи, Иванова, да уймись ты уже наконец, – минуту назад спокойный, обращаясь ко мне, Ройх будто теряет весь этот свой дзен, возвращаясь к своему исходному раздраженному состоянию. Тяжелая ладонь падает на мое плечо, заставляет приземлиться обратно. Я … Даже не протестую. Сквозь круговерть темных и цветных пятен особо даже не получается понять, куда бежать.

– Пей, – под мой нос суют стакан с водой. И это внезапно оказывается очень заманчивый стакан – я ощущаю лютую жажду. А потом прохожусь взглядом по белому рукаву подавшего, по щетинистому подбородку. Цепляюсь взглядом за темные глаза злейшего своего врага, глядящего на меня в упор.

– Отравлено? – выдаю еле шевелящимся языком.

– Конечно, – едко кривится Ройх, – для тебя – мой лучший яд, Катерина.

– Так щедро с вашей стороны…

Господи, что я несу вообще?

Осознаю, ужасаюсь, запоздало заливаюсь краской, забираю стакан, чтобы уткнуться в него носом и не поднимать глаз.

– Ты нас напугала, – тем временем Женька решает, что пришло время для его звездного дебюта и обращается прямо ко мне, – я думал, может, тот парень что-то тебе сломал.

– Он мог, – бесцветно выдыхаю я, между двумя маленькими глотками воды, – это ты позвал?..

– Юлия Владимировича? Д-да, я, – впечатленный однокурсник даже заикаться начинает, – тот… твой брат… очень неприятный.

– Ну, не зря же мы с ним родственники, – болезненно кривлюсь, но судя по недоуменным глазам Женьки – моего сарказма он не понял. Ну и ладно.

– Спасибо, – тихо произношу, потом перевожу взгляд на Ройха, – и вам, Юлий Владимирович.

Он как-то странно подергивает углом рта, глядя выше моей головы. Ладно, будем считать, что благодарность принята.

– Я пойду, – снова пытаюсь встать. Снова с тем же успехом – мир тонет в жару и в черных пятнах. И прояснившаяся было преподавательская снова становится для меня бездной преисподней. Ну, что ж, значит, дьявол тут не просто так забежал!

– Господи, ну что ты за существо такое непонятливое, Иванова? – уже даже с каким-то безнадежным отчаянием комментирует Ройх, и мир в моих глазах резко обрушивается куда-то вниз.