— Ты ее прочел?

— Ну, дорога домой дальняя. — Он улыбнулся. В глазах его танцевал все тот же огонек, что и много лет назад. — Странно, что Эффи рассказывает мне твою историю после стольких лет.

Я захлопнула книгу:

— Почему ты думаешь, что это моя история? В ней нет никакой Мэйбл.

— Что ж, давай посмотрим. — Трей сел рядом со мной, вытянул ноги и заложил руки за голову. — Эта девочка, Эффи, сбегает из Дома милосердия вместе с другой девочкой, которая спасает ей жизнь и уходит в лесную хижину. — Он оглядел наш дом. — В принципе, похоже.

— Это вовсе не значит, что мы должны говорить об этом.

— Пожалуй, задавать подобные вопросы жене после девятнадцати лет брака это слишком.

— Да уж, пожалуй!

— Ну и хорошо.

— И дети никогда не узнают.

— Есть, мэм! — Трей обнял меня за плечи.

Сумерки согрели комнату, моя голова лежала у него на груди, я слушала тихое биение сердце и смотрела в окно.

Наша любовь вышла очень простой. Я ее не искала. Первые несколько лет, что я прожила с цыганами, я не поднимала головы и делала, что мне говорили. Я была им благодарна и не хотела ничего испортить. Но если я поднимала голову, всегда замечала, что Трей мне улыбается. Он помогал с работой, гадал мне и смешил. Я никогда в жизни так не смеялась. А любовь просто к этому прибавилась.

Когда мы поженились, ему исполнилось восемнадцать, а мне двадцать один. Какое-то время мы еще жили в дороге, но мир менялся так быстро, что скоро уже некуда было поставить фургон, чтобы тебя не согнали с криками про частную собственность. Мы взяли деньги, полученные от матери Эффи, выстроили этот домик и стали разводить скот. Вообще, я отдала эти деньги Марселле и Фредди, думая, что их с трудом хватит, чтобы отплатить мое проживание с ними, но они просто зашили их в матрас и хранили для нас.

Не знаю, почему я тогда заплакала. Может, дело в книге, в которой было заключено мое прошлое, или в воспоминаниях о том, как была добра ко мне семья Трея. Но я разозлилась на себя из-за этих слез и попыталась встать.

Трей удержал меня:

— Это было очень давно. Ты была ребенком, Мэйбл. Никто тебя не винит больше. И ты тоже перестань.

Но я расплакалась еще горше, содрогаясь всем телом. Хорошо, что двое младших сегодня остались у Марселлы и Фредди. Я никогда не плакала перед детьми.

Трей молча обнимал меня, пока я не выплакалась. Потом, шлепнув себя по коленям, я встала, радуясь, что у меня есть дело — горох.

— Мы остались вдвоем на целый вечер, и я умираю от голода. Хватит об этом. — Я махнула рукой в сторону книги, лежавшей на диване.

Я не рассказывала мужу про Эдну, про тот первый побег, про полицейского. Трей ни на кого в этом мире не держал зла. Он даже простил бы укусившую его блоху. Хотя я никогда не смогла бы признаться ему, что я сделала и что сделали со мной, — и я была рада, что он все узнал. Я не удивилась, что он простил меня за все прегрешения, но мне стало легче.

— Сигне — красивое имя, тебе идет.

— И Эффи так сказала. Но я не стану снова менять имя.

— Да я и не хочу. Просто знай, что твое настоящее имя мне тоже очень нравится.

Снова брызнули слезы, и я отвела его руку.

— Хватит! — сказала я и поставила на огонь кастрюлю.

Позже, когда Трей заснул, я выскользнула из постели. Книга Эффи стояла на полке. Я сунула ее под мышку, вышла из дома и направилась к большому камню на заднем дворе. Обычно с него прыгали дети, царапая и разбивая свои многострадальные колени. Я залезла на гладкий камень, свесила с него ноги. Воздух все еще был теплым. Я посмотрела на полную луну. Ведь это просто кусок ледяного камня, который каким-то образом заливает мир молочным светом. Эта луна видела, как мы с папой стреляем в койотов, как я прыгала с крыши, как я потеряла Эдну, как я убежала с Эффи. Под этой самой луной я выбросила младенца в реку, эта луна появилась на небе через несколько часов после маминой смерти. Крепкий, надежный шар. Может быть, и папа теперь на нее смотрит. Ему сейчас должно быть шестьдесят девять лет.

То и дело шлепая комаров, я открыла книгу и пролистала ее до конца. Если Трей без труда нашел книгу Эффи, папа тоже может ее найти. Мне всегда было стыдно за то, что я отказалась от его имени. Этой историей он вряд ли будет гордиться, но, по крайней мере, в ней было мое имя. Оно сохранилось навсегда вместе с памятью о маме.

Я посмотрела на обложку: «Эффи Тилдон. Дом милосердия». Хорошо, что я рассказала ей о себе. Ее имя тоже запомнят. Я рисковала собой, чтобы вернуть ее семье, — и это был единственный бескорыстный поступок в моей жизни. Даже Эдну я отпустила ради себя. Я любила ее, а сделать что-то для того, кого ты любишь, — тоже эгоизм.

Подняв лицо к небу, я почувствовала холодные лучи лунного света и коротко помолилась за Эффи, прежде чем вернуться домой.

Этой ночью мне снились странные создания, крылатые и исполненные очей. И когда они расправили крылья, их перья заколыхались подо мной, как темная вода в глубокой бездне.

На ее поверхность поднялась Эффи. Она выглядела в точности так, как в первый день, когда я увидела ее в прачечной Дома милосердия. Она улыбнулась, я коснулась ее мягкой щеки, но крылья созданий охватили ее и увлекли прочь. Осталось только небо, освещенное дрожащим белым светом луны.