Я никогда не оставалась с Мэйбл наедине. Даже если бы это случилось, я слишком уставала, чтобы в чем-то ее убеждать, а тем более выведывать ее имя. На ферме никто не делал мне ртутных вливаний. Ноги снова распухли, а в груди росла злая тяжесть. Воздух казался мне густым, спала я урывками, и утренний гонг с трудом вырывал меня из сна.

За едой мы сидели на скамейках, стоявших вдоль длинного стола, сделанного из голых досок, поставленных на козлы. Все понимали, что вилку ронять нельзя — она исчезла бы в широкой дыре между досками. Разговаривать не полагалось — при самом тихом шепоте совиные глаза мисс Юски отрывались от тарелки. Она всегда находила виновниц. В качестве наказания нас лишали еды, а остаться голодным не хотел никто. В отличие от Дома милосердия, кормили здесь обильно и вкусно: яйца, кукурузные лепешки, мясное рагу, свежий хлеб, молоко, сыр и фруктовые пироги.

— Голодные девицы работать не могут, — говорила мисс Юска. — Так что жалобы на слабость не помогут.

На ферме были еще две хозяйки: мисс Карлайл и мисс Мейсон, тихие, строгие и похожие на маленьких крепких лошадок. От уголков рта к подбородку у обеих тянулись глубокие морщины. Мисс Мейсон занималась кухней, а тех, кому она благоволила, учила готовить сыр и хлеб. Тем же, кто оказывался в немилости, полагалось постоянно мыть посуду. Я в любимчиках не числилась.

На этой неделе я стояла на коленях между длинными рядами картошки и выпалывала сорняки. Они ничуть не походили на нежную поросль, которую я порой вырывала из маминых клумб, а были толстые, прочные и цеплялись за землю так, будто я пыталась из тела вырвать душу. От этой работы на моих ладонях набухали и лопались мозоли.

Я занималась этим уже два дня, когда вдруг услышала свое имя, произнесенное тихим шепотом. Выпрямившись, я увидела в соседнем ряду Мэйбл. Ее светлое платье пожелтело и покрылось грязью. Только миновал полдень, на небе не было ни облачка, и солнце палило нещадно. Мисс Карлайл обычно обходила посадки перед обедом. Сейчас мы, кажется, остались одни, но не торопились отдыхать — кто-то всегда присматривал за нами из дома. Если какая-нибудь девушка переводила дух слишком долго или осмеливалась встать и размять спину, из дома выбегала одна из хозяек или Джо — рабочий, который спал в амбаре и был немного не в себе. Нас быстро заставляли вернуться к работе.

Чуть приблизившись к Мэйбл, я выкопала сорняк. Запах разворошенной земли напомнил о ручье и Луэлле. Мне хотелось разуться и встать на землю голыми ногами.

— Я собираюсь бежать, — прошептала Мэйбл.

Это было не совсем то, что я задумала, — я не планировала еще один побег. Чтобы сбежать, мне требовалось узнать ее имя, завоевать доверие.

— Прямо сейчас? — Солнечные лучи пробивались сквозь поля ее шляпы и ложились на щеки еще одной россыпью веснушек.

— Нет, тупица, и нечего на меня так пялиться.

Она смотрела в землю. Я взглянула на сорняк, обвивший мясистый стебель картофельной ботвы. Мэйбл не попалась в тщательно расставленную ловушку мисс Юски, которая хотела поселить в наших сердцах страх, а в телах — усталость, чтобы мы не могли думать ни о чем, кроме еды и сна. Потянув за сорняк, я вырвала его вместе с крохотной красной картофелиной, которую быстро сунула обратно в дыру, и забросала землей, хорошо понимая, что всего через несколько минут зеленые побеги поникнут и выдадут мою небрежность.

— Когда?

— Скоро. Ты в деле?

— Почему я?

— Вместе безопаснее. Не придется одной там… — Она взглядом указала на лес.

— Почему не другие?

— Не верю им. — Мэйбл пожала плечами. — Они сразу донесут, а ты не такая. Это я уже поняла.

Полосы ткани, которые я вчера оторвала от нижней юбки, чтобы перевязать кровоточащие руки, ослабли. Я присела и стала заново их наматывать. Засохшая кровь трескалась на льне. Было жарко, хотелось пить, пот стекал по лицу.

— Почему я должна тебе верить после прошлого раза?

Мэйбл вырвала сорняк, швырнула его в кучу и проползла на дюйм вперед.

— Можно подумать, у тебя есть выбор.

Гнев, который от усталости чуть ослабил свою хватку, немедленно вернулся.

— Я не верю тем, кто скрывает свое имя, — сказала я и сама поразилась своей двуличности.

Мэйбл прекратила прополку, выпрямила спину, уперла грязные руки в бедра и посмотрела за горизонт, будто выглядывая какую-то неправильность в пейзаже или надеясь увидеть зеленое небо вместо синего.

— Никому нельзя верить. Можешь идти со мной или нет. Выбор за тобой.

Она выдернула картофелину, которую я закопала, обтерла ее юбкой и вгрызлась в нее. Брызнул белый сок.

— Ты еще не научилась избавляться от улик?

Я смотрела, как она втихомолку поглощает мою картофелину. За Мэйбл на краю поля виднелся темный густой лес. Я не могла вернуться в Дом милосердия, просто не могла! Руки у меня больше не дрожали, разум прояснился, но лицо стало одутловатым и бледным, а ноги так распухли, что казалось, будто вот-вот взорвутся, как воздушные шары, если ткнуть в них иглой. Приступы вернулись. Вчера ночью я проснулась от того, что стены падали на меня.